Пепел Агапе: Корея 2018

Мне кажется, я между двух огней, А сердце разрывается на части. Я в омут погружаюсь все сильней, И горький вкус имеет мое счастье. Холодный разум спорит с силой чувств, Кому отдать, не знаю, предпочтенье. Я потерять обоих вас боюсь. И кто мне скажет, где мое спасенье? (Елена Яковенко)

      Руки немного дрожат, и шнурки снова выскальзывают из пальцев. Это не от усталости, нет. Юрий уже столько раз отрабатывал эту программу, что давно сбился со счета. Шоу закончилось, и теперь он сидит в раздевалке, пытаясь освободить ступни от немного жмущих коньков. И куда только затерялись его собственные?! Чёрт подери, как это бесит. Всё бесит — и шоу, и Москва, и чужие коньки, и восторженные фанаты, и пресса, и этот канадец со своей наглой улыбкой. Как жаль, что Юрия остановили. С каким удовольствием он разбил бы рыло насмешнику, выбил ему все зубы, чтоб больше ни одного разборчивого слова не вылетело из поганого рта.       Уф, наконец-то коньки сняты. Плисецкий прижался спиной к стене и прикрыл глаза. Как же хочется сейчас быть дома, валяться на диване, смотреть зомбоящик и чесать за ухом четвероногого любимца. Может, и впрямь завести какую-нибудь животину, ведь кота забрала из этого мира старость? Или, может, купить собаку? Перед мысленным взором Юрия мгновенно нарисовался Мокачино. — Да щас, — усмехнулся вслух Плисецкий и стал переобуваться, чтоб свалить уже поскорее в отель.       В дверь коротко постучали, но ответа не дождались. — Юрий? — Виктор просунулся в открывшийся проём. — Ты здесь? — Нет, блин, никого тут нет, у тебя галюны, — закатил глаза Плисецкий.       Никифоров слегка улыбнулся и вошел в раздевалку, закрывая дверь за собой. Неспешно он подошел ближе и сел на лавочку рядом с Юрием. — Это будет интересно. Никогда не разговаривал с галлюцинациями. — Поздравляю, — буркнул Плисецкий, завязывая шнурки на кедах.       Виктор спокойно следил за действиями Юрия, а потом, скрестив руки на груди, также прислонился спиной к стене. Чуть запрокинув голову вверх, он посмотрел на точечное освещение в потолке и снова улыбнулся. — А ты мастер эпатажа.       Плисецкий поморщился. — Всё во имя пиара, — передразнил он Никифорова. — М-м-м… — пятикратный чемпион поджал губу. — А я уж было хотел поблагодарить тебя.       Что? — В смысле? — Юрий недоуменно вскинул бровь и повернул голову в сторону бывшего опекуна.       Тот ответил не сразу. Глубоко и как-то устало вздохнув, он потер переносицу и необычайно тихо произнес: — Я никогда не думал, что кто-то будет меня защищать…       По спине у Плисецкого пробежали мурашки. Какого черта несет этот придурок? — Спасибо, — тепло улыбнувшись, Никифоров посмотрел в глаза Юрия, и тот почувствовал, как начинает краснеть. Поспешно отведя взгляд в сторону так, чтобы длинная челка скрыла как можно больше его лицо, он поднялся на ноги. — Да иди ты… — он попытался свести на нет разговор.       Сделав шаг в сторону выхода, Юрий собирался довольно бесцеремонно покинуть раздевалку, не прощаясь с Никифоровым, как вдруг услышал: — Не уходи…       Он замер, и глаза его от удивления округлились. Никогда в жизни он не слышал, чтобы Виктор с кем-то разговаривал так, тем более с ним. В этом голосе перемешалась усталость и какая-то тихая мольба. Это была просьба, казалось бы, простая, но в этот момент Юрий ощутил, что просто не имеет права уйти вот так. Он обернулся и хотел по привычке что-нибудь проворчать, но, увидев большие прекрасные сияющие глаза цвета небесной лазури, проглотил всё, что хотел сказать. Грёбаный Никифоров, как удав, гипнотизирует его, что ли? — Если ты уйдешь прямо сейчас, мы ведь увидимся только на отборочных. А я еще не всё сказал.       Сердце в груди почти испуганно бьется, как будто хочет проломить грудную клетку и покинуть тело. Почему, почему Юрия так волнует всё это? — Ну так говори, — немного сипловато откликнулся он.       Поднявшись на ноги, Виктор выпрямился и, продолжая глядеть прямо в изумрудные глаза Плисецкого, продолжил: — Мне следовало бы отчитать тебя за твою выходку. Но я не могу. Меня останавливает осознание того, что это всё из-за меня. Ради меня. Я знаю, будет скандал, но чувствую — ты сделал это потому, что относишься ко мне не так плохо, как говоришь.       Юрий не смог долго выносить этот взгляд в упор и опустил глаза. И через миг почувствовал, как нежная ладонь с длинными изящными пальцами коснулась его лица. Дьявол, как же он захотел прильнуть к этим пальцам, потереться о них щекой, закрыв глаза. — Ты не чужой мне, Юрий. И я не хочу быть чужим для тебя. Перестань выпускать когти в мою сторону. Я тебе не враг и очень дорожу тобой…       В горле комок, дышать стало так трудно. Изящная ладонь поглаживает, слегка перебирая кончиками пальцев золотистые пряди. — Не тискай меня, будто бабу, — прошептал Юрий, отстраняясь. Но почему же внутри всё так противилось этому? — Я не считаю тебя врагом…       Эти руки. Этот аромат дорогого мужского парфюма. Эти серебристые волосы… Виктор обнимает его, а Плисецкий совершенно оцепенел и стоит прямо, будто шпала. — Спасибо… — снова тихо произносят тонкие нежные губы. *** «La nuit est si belle, Et je suis seule»*.       Из всего мюзикла ему всегда больше всех нравилась именно эта песня. Виктор никогда не знал, почему, но песня несчастной цыганки будоражила его, выворачивала душу наизнанку. Даже сейчас, когда слушает ее в наушниках, а на плече мирно дремлет Юри. Они летят в Японию глубокой ночью. Большинство пассажиров спит, но сон всё никак не заманит Виктора в свои цепкие лапы. Слишком много всего накопилось. И прямо сейчас сердце щемит от какой-то необъяснимой тоски. «Je nʼai pas envie de mourir, Je veux encore chanter Danser et rire»**.       «Умирать? Нет, я совершенно не готов к этому. Меня рано хоронить во всех смыслах. Я смогу, я удивлю вас всех!».       Кончики пальцев холодеют. Давление упало. Но сейчас на это так наплевать. Он вообще привык к тому, что его руки почти всегда холодные. Юри не раз называл его Ледяным Богом, когда чувствовал прикосновения Виктора на своей коже. Вот только внутри Ледяного Бога билось вполне теплое сердце. Хотя Виктор сам долго в этом сомневался. «Je ne veux pas mourir. Mourir Avant dʼavoir aime…»***.       Настоящая любовь — это мечта почти всех людей на планете. Многие миллионы грезят о том, чтобы найти свою половинку, почувствовать единение душ и сердец. Найти и никогда не отпускать. До самого последнего вздоха. Но везёт не всем. А ему? Ему повезло?       Вот он, дремлет на его плече. Тихо сопит, прижавшись щекой. Виктор устало улыбнулся, но улыбка быстро стерлась с лица. Он так ясно видел перед своим внутренним взором зеленые глаза, и в их глубине — яркое пламя. От этого взгляда так тепло, но почему-то и так больно одновременно. И он понимает. Потому что в этом пламени он замечает так много.       Эта кожа. Она такая мягкая, такая нежная, словно бархат. Волосы цвета пшеницы. Чуть обветренные губы. К ним так и подмывает прикоснуться, накрыть их своими губами… — Юрий…       Виктор вздрогнул и поднял голову, оглядываясь. В какой момент сон все-таки завладел им? И почему Никифоров звал в нем не того, кто сейчас спит рядом, а того, кто снова далеко за сотни километров?       В голове как будто щелчок. Нашёл. Это она. Его песня. Не цыганки из мюзикла, не кого-либо еще. Его. — Vivre…**** ***       Слёзы застилают глаза. Как странно: он смог удержать их тогда, но не может теперь, когда сидит на берегу океана в полном одиночестве. Юри было очень плохо, и он снова и снова задавал себе одни и те же вопросы. Может, он неправильно услышал? Может, ему показалось, и Виктор во сне тогда звал именно его, а не кого-то с очень похожим именем? Может, он сам накручивает, и всё в порядке? В конце концов, Кацуки же не знал, что снилось Виктору в тот момент. Как хорошо, что тогда он успел прикинуться спящим, прежде чем Никифоров открыл глаза. Хотя… что бы было в этом случае? Нашел бы Юри в себе силы спросить, что снилось чемпиону? Или всё же не сумел? И что бы ответил Виктор, если б это случилось? Сказал правду? Как знать… — Ты ведь говорил, что любишь меня. Ведь говорил!..       Юри снял очки и вытер рукавом толстовки глаза и щеки. Еще не рассвело до конца. Но когда они вернулись в отель, Кацуки, в отличие от Никифорова, уснуть уже не смог. И он неслышно покинул родной дом, чтобы побыть одному. Здесь, на его любимом месте. Он всегда сюда приходил, когда ему было тяжело. — Семпай?       Знакомый голос. Минами смотрит на Юри, на лице его отражается печаль и сочувствие. Настоящие, искренние. Кенжиро сжимает кулаки, и кажется, что он готов крикнуть на весь мир: «Я уничтожу любого, кто сделает тебе больно!». — Минами-кун, — Кацуки заставил себя улыбнуться. — Что ты здесь делаешь? — Я слышал, как ты ушел, и забеспокоился. Мы ведь выходили на пробежки вместе…       Юри почесал затылок и снова улыбнулся, на этот раз виновато. — Прости, я хотел немного побыть один.       Блондин закусил губу и поглядел на горизонт. — Ты хочешь, чтобы я ушел?       В их ситуации смысл у вопроса был не один. И они оба это прекрасно знали. Но сейчас ответ на заданный вопрос казался Юри вполне очевидным. — Нет. Не хочу.       Боль в сердце тяжело перенести. Но если кто-то хочет быть рядом и разделить ее напополам, становится чуточку легче. И где-то там, в глубине души, становится тепло и уютно. ***       Вот понесла же нелёгкая. Юрий уже сам мысленно отматерил себя, подумав, что надо было всё-таки поспать, чем тащиться с утра пораньше в зоомагазин. Какого, собсна, ху-у-у-дожника ему вообще это надо? Конечно, хочется, чтобы был домашний любимец, но это опять проблемы и хлопоты. Черт, кого он обманывает? — Да ему просто необходим кто-то живой в огромной квартире! — Поверить не могу, что подписался на это…       Отабек, шаркающий ногами позади Плисецкого, широко зевнул, прикрыв рот ладонью. — Мог и не ехать, — проворчал Юрий, сунув руки в карманы. — Ты обещал оторвать мне голову, если не приеду, — попытался отшутиться казах. — Пиздёж, не было такого. — Видишь, до чего доводят статейки в дурацких журналах — мне уже снится, как ты грозишься меня убить.       Плисецкий закатил глаза и покачал головой, медленно идя вдоль выстроенных рядками клеток с самой разной живностью. Да, он и сам видел, какой ажиотаж поднялся из-за короткого одностороннего мордобоя. Мерзкой приправой к этому стало и фото с Милой. Журналисты даже спать Юрию спокойно не давали, совершенно обнаглев и звоня ему поздно вечером, даже, можно сказать, ночью. — Ты уже говорил с Милой? — поинтересовался Отабек, отчаянно подавляя новый зевок. — Угу, — буркнул Плисецкий, остановившись возле клетки, в которой сидел огненно-рыжий котяра с зеленющими, как альпийские луга, глазами. — И что она?       Юрию не очень хотелось говорить об этом. Точнее, совсем не хотелось. Он и правда встретился с Бабичевой, они долго обсуждали произошедшее, хотя было ясно, что им обоим по-прежнему непросто общаться, как раньше. Но Мила вполне тепло улыбалась ему, а он старался вести себя так, как до всех неожиданных событий. — Сказала, что всё это херня из-под коня, и посоветовала не заморачиваться.       Казах слабо улыбнулся. — Вечная оптимистка. — Ну, а что теперь, вены резать? — фыркнул Плисецкий. — Про всех сплетничают. Не мы первые, не мы последние.       Что правда, то правда, и на это Алтыну ответить было нечего. Юрий, между тем, пошел дальше, рассматривая животных так, словно отбирал солдат для спасения страны. — На тебя похож, — хохотнул он, кивнув куда-то вверх. Отабек перевел взгляд туда же и засмеялся: из террариума на них пялился небольшой крокодил.       Обстановка немного разрядилась, и друзья начали постепенно шутить почти над каждым представителем фауны, которого видели. Продавец не очень был доволен этим, но стойко молчал. Наконец, оставив вместо себя какого-то прыщавого паренька, он вышел из магазина. — Довели мужика, — усмехнулся казах, поворачиваясь к Плисецкому. — Ну что, ты выбрал «жертву»?       Юрий цокнул языком и покачал головой: ни один из котов его внимания не привлек. Собак он даже смотреть не стал — их лай надоел ему еще когда он только начал прогулку по магазину. — Дима, достань клетку! — послышалось со стороны входа, и парни машинально обернулись.       Хаски белоснежного окраса с густой длинной шерстью легкого пепельного оттенка, высокий, стройный, сильный. Плисецкий словно в замедленной съемке видел, как пёс поворачивается и обращает на него пронзительный взгляд больших голубых, как летнее небо, глаз. Юрий и сам не заметил, как ускоренным шагом подошел к хозяину магазина и резко спросил: — Продается?       Мужчина хмыкнул, будто Плисецкий сказал какую-то глупость. — Ясное дело. — Беру, — выплюнул Юрий, и на то, что скажет ему в ответ продавец, было уже совершенно наплевать. Этот пёс его. — Ну ты и удивил, — рассмеялся Отабек.       Плисецкий только ухмыльнулся, получше перехватив поводок, который держал в руке. Они гуляли по Невскому уже полчаса, и, судя по всему, Юрий домой нисколько не торопился, совершенно забыв обо всём, кроме своего питомца. Пёс же вел себя на удивление спокойно, но при этом почти сразу же радостно завилял хвостом, как только поводок оказался в руках у Плисецкого. Кажется, эти двое будут жить дружно. — Как назовёшь? — казах сделал глоток из бутылки с минералкой.       Юрию не нужно было много времени на раздумья, и уже через полминуты он четко и уверенно ответил: — Зевс.