Пепел Агапе: Корея 2018

Вечер синей полосою Накрывает нас с тобой. Между небом и землею В царство сна спешу душой. Там ничтожно расстоянье, Там нет времени границ, Там исполнятся желанья Под дрожанием ресниц. Там мы вместе непременно, Там вся власть в моих руках, Там безумно и безмерно Растворяемся в мечтах! Вечер синей полосою Вновь накроет нас с тобой. В царство сна летим со мною, Самый дикий Ангел мой? (Печальная Без Тебя, интернет-автор)

— По-моему, чем больше я это смотрю, тем больше тупею…       Юрий, поморщившись, почесал за ухом пса. Зевс благодарно засопел носом и прикрыл глаза, потираясь о ладонь хозяина, положив мохнатую голову на его колени. Плисецкий не сдержал улыбки: всё-таки как хорошо ощущать рядом что-то живое, теплое и родное. Он купил Зевса всего неделю назад, но они с псом настолько быстро привыкли друг к другу, что казалось, будто уже лет пять живут вместе в этой квартире. Взяв венскую вафлю из вазочки, стоявшей на подлокотнике дивана, Юрий откусил кусочек и, неспешно пережевывая, вновь уставился на экран телевизора. Ску-ко-та. Очередной тупой фильм, который раскручивали так, будто это шедевр. Плисецкого начало тошнить от него уже в первые полчаса, хотя переключать он не стал, просто в голос потешаясь над идиотским сюжетом и неубедительными актерами, машинально поглаживая при этом одной рукой Зевса. — Не, ну ты видел этого идиота? Стреляй уже, чего ты треплешься?! — Расслабься, Юрио. Во всех фильмах злодеи так делают.       От неожиданности Плисецкий подавился вафлей. Постучав кулаком себе в грудь, он медленно и как будто с опаской опустил взгляд вниз. Виктор лежал на диване в сиреневом халате, положив голову на колени Юрия, и с беззаботной улыбкой смотрел в глаза вконец ошалевшего Плисецкого. — Что?!.. Как ты?!.. — он не мог найти слов и только через несколько секунд обнаружил, что его пальцы вплетены в волосы Виктора, а запястье касается нежной щеки Никифорова. Юрий одернул руку и сразу же почувствовал, как начинает краснеть. Как это вообще возможно?! — О-о-о, — огорченно протянул Никифоров, слегка нахмурив светлые брови, когда Плисецкий убрал руку. — А мне так понравилось… — Где Зевс?! — Юрий огляделся по сторонам. — Зевс! Ко мне!       Он не услышал привычного топота бегущего к нему любимца. Тишина была ему ответом. Лишь мягко зашуршала ткань, и Виктор сел на диване лицом к нему, поджав под себя ноги. — А ты думал, то, что у Зевса серебристая шерсть и такие же глаза, как у меня — это просто совпадение? — мягко улыбнулся он. — Этого не может быть… — прошептал Плисецкий, пытаясь отодвинуться от Никифорова и широко раскрыв глаза. — Так не бывает! Это… это, наверное, просто сон!       Он попытался ущипнуть свою руку, но Виктор перехватил его запястье и печально посмотрел в глаза Юрия. — Пожалуйста… не надо…       Сколько боли. В этих глазах словно сосредоточилась вся грусть, отчаянье, что только могут быть на этом свете. В них сияли искорки, в них можно было утонуть, увидеть всю вселенную, миры, что существуют или существовали когда-то. — Это сон… — Плисецкий подчинился и опустил ладонь. — Зачем ты пришел ко мне? — Потому что я не могу больше. Это невыносимо — жить без тебя…       Мягкие прохладные пальцы на щеках. Завораживающие голубые глаза. Они так близко. И пусть это сон, но Юрий так хорошо ощущает чужое дыхание на своем лице. — Виктор… — Ничего не говори…       Мягкие губы касаются его губ. И всё кажется безумием, но как сладко это сумасшествие. Он сам не знает, почему, но подчиняется, позволяя теплому и немного шершавому языку проникнуть в его рот. Это происходит в третий раз между ними, но сейчас все совсем не так, как раньше. Юрий закрывает глаза и, сначала несмело, но всё же отвечает.       «Зачем? Почему я делаю это? Я ведь не такой! Совсем не такой! Он мне не нужен! Нет, нет, нет!». Но все внутри противится здравому смыслу. К черту здравый смысл, во сне он не нужен, не обязателен!       Виктор заводит ладонь за ухо Юрия, зарываясь пальцами в золотистые волосы, привлекая его к себе и не давая отстраниться. Мягко, ласково, но в то же время властно.       Не контролируя себя, Плисецкий ведет рукой вверх по бедру Никифорова, останавливается на талии и притягивает его к себе, одновременно углубляя поцелуй. Виктор приподнимается на коленях, подвигаясь ближе и слегка нависая над Юрием, заставляя его чуть запрокинуть голову. Понимает ли он, что творится сейчас в душе у того, кому он явился во сне? Знает ли Никифоров, что сейчас в груди у Юрия разрываются цветными снарядами фейерверки, приятно покалывает во всех конечностях, по коже бегут мурашки, а сердце бьется все быстрее и быстрее с каждым ударом?! — Знал. Чувствовал. И делал всё, чтобы пламя разгоралось всё сильней. — Я ненавижу тебя, — прошептал Плисецкий, на мгновения отстранившись и приоткрыв глаза. — Мы оба знаем, что это неправда…       Вновь сладкий плен, и Юрий послал к черту весь мир. Пусть это сон, и всё не взаправду. Пусть он… не кончается никогда.       Прохлада под майкой. Сначала внизу, потом все выше, выше, выше. Виктор нежно касается шеи Юрия, целует ее, а потом прикусывает кожу, чувствуя губами пульсирующую артерию под ней, заставляя Плисецкого шумно выдохнуть и склонить голову набок. — Какого хера? — удивленно-исступленно спрашивает Юрий, хотя прекрасно понимает, что это всё значит. Прекрасно знает, чего хочет Виктор. Чего хотят они оба. — Послушай меня, просто послушай, — горячо шепчет Никифоров, касаясь губами теперь мочки уха Юрия. — Я знаю, как тебе больно. Всё, что чувствуешь ты, я чувствую тоже. Я хочу, чтобы ты простил меня. Простил за всё плохое, что я причинил. За то, что тебе пришлось так долго быть одному. За мою слепоту. Прости меня, умоляю… — Никогда.       Он категоричен и резок. Он уверен в том, что сказал. Но сердце в груди протестующе бьется, как будто сейчас разорвется на части. — Никогда не прощу.       Слёзы катятся по щекам, он закрывает глаза, но чувствует, как его обнимают крепко-крепко, прижимаясь к нему так, словно через мгновение мир разрушится, и погибнет всё и вся. — Я заслужил эти слова, — признает Виктор, снова перебирая пальцами волосы цвета солнца, зарываясь в них носом и вдыхая аромат такого любимого, такого желанного, такого дорогого ему человека. — Ты не заслужил ничего, — Юрий не заметил, как сам стиснул в кулаках ткань халата на спине Никифорова. — Но я… Я… — Прошу тебя, умоляю, скажи!       Как будто расплавленный воск. На шею, на ключицы Плисецкого капают горячие слезы того, кто при нём не плакал никогда. Виктор мелко дрожит, он ждет ответа и одновременно боится его услышать, Юрий уверен в этом. — Я люблю тебя, херов ты ублюдок. Люблю так, что ненавижу сам себя…       Резкий порыв ветра врывается в дом, распахивая окна, сметая мелкие предметы с комода, столика, с полок шкафа — отовсюду, куда пробирается. Холодно, так холодно. И на ладонях пепел…       Он открывает глаза и видит только синеватое свечение экрана. Глубокая ночь. Зевс дремлет на его коленях. Окна закрыты. Вещи на месте. И никого больше. Всё кончено. — Чёрт…       Можно плакать, когда никто не видит. Можно плакать при тех, кто близок тебе. Это не зазорно. Это по-настоящему. Это реальность. — Сука… Ты снова ушел. Снова! Заставил меня признаться себе и тебе! И сбежал, тварь!       Зевс открыл глаза и приподнялся на лапах. Почему у хозяина льется по лицу вода? Разве так должно быть? — Зевс, он обманул меня! Столько раз он обманывал меня!       Юрий обнимает пса, жмурясь от того, что новообретенный друг облизывает его щеки, как будто пытаясь утешить. — Но я всё равно люблю его… *** — Виктор? — М-м-м?       Никифоров, не очень довольно выглядящий оттого, что сегодня ему опять дали одну котлету вместо двух, да еще и овощей отварных положили столько, что на роту солдат хватит, поглядел на Юри, мирно завтракавшего напротив. — Ты уже выбрал музыку и тему для программы? — Да, — повел плечом Виктор, отправляя новую порцию овощей в рот. — Ефть кое-фафие нафётки. — Что? — не понял Кацуки, а потом улыбнулся. — Прожуй сначала.       Никифоров проглотил ненавистные ему брокколи и повторил: — Есть уже кое-какие намётки. А что?       Юри стало неловко, и он потер шею, понимая, что выглядит это несколько по-дурацки. Но всё же должен был это сказать. — Ты не подумай, что я пытаюсь украсть или вроде того, но… Можно мне посмотреть сегодня, как ты катаешься под свою музыку?       Виктор удивленно захлопал глазами, а потом посмотрел в потолок и постучал пальцем по подбородку, задумавшись. После почти полуминутного молчания, он пожал плечами и коротко изрек: — Хорошо.       Кацуки улыбнулся. Он уже так давно не видел, как Виктор катается. А теперь это будет еще и его олимпийская программа, хоть и не проработанная до конца. Но всё же Юри очень радовался. После визита в Москву ему захотелось стать как можно ближе к Никифорову, проводить с ним как можно больше времени. — Куда пропал цыпленок? — Цыпленок? — поднял бровь Кацуки. — А, ты про Минами? — Ну да, — Виктор, наконец, откопал в груде овощей котлетку и теперь с наслаждением жевал. — У него в семье что-то случилось. Он не стал мне рассказывать. Но выглядел очень подавленным. Ему пришлось уехать. Он говорил, это на пару дней. — М-м-м, — кивнул Никифоров, покачав головой.       Было абсолютно очевидно, что ему наплевать на проблемы Кенжиро, и Виктор просто рад тому, что «досадное недоразумение» не мозолит ему глаза. Юри, конечно, с одной стороны понимал это, но с другой стороны стало немного неприятно. Виктор в отношении Минами вел себя так, как ни с кем другим. Он был холоден, порой язвителен и явно испытывал к Кенжиро не самые теплые чувства. — Ну что, кацудончик, поели — пора и поработать, — подмигнул Никифоров и поднялся на ноги, вытирая рот салфеткой.       Юри согласно кивнул и тоже стал собираться. Этот день обещает быть очень интересным. *** — Какой интересный выбор музыки…       Мила вернула наушники Юрию, который заканчивал переобуваться. Она только что прослушала композицию, который Плисецкий уверенно назвал той, под которую будет составлять олимпийскую программу. — И как ты ее назовешь? Что за тема? — Так и назову, — буркнул Юрий, поднимаясь. — «Гипнос». — Ты хотел сказать «гипноз»? — поправила Мила.       Плисецкий отрицательно покачал головой. — Нет. Это имя такое. Типа бог сна. — Так то же Морфей, — хохотнула Бабичева, прикрыв рот ладонью. — Балда, — ухмыльнулся Юрий. — Гипнос — это батя Морфея. Я читал.       Девушка звонко рассмеялась. — А ты умеешь читать? Ого, сколько открытий за день.       За эти слова Мила отхватила щелчок по носу и уже собиралась обидеться, но, увидев обезоруживающую улыбку Плисецкого, смягчилась и улыбнулась в ответ. — Отабек сказал, ты себе собаку завел? — Ага, — коротко бросил Юрий, выходя на лед. — Покажешь? — В Инстаче не видела, что ли? — усмехнулся блондин, закрывая дверцу за собой.       Бабичева сразу перестала улыбаться и закусила губу, отведя взгляд в сторону. Плисецкий нахмурился. — Мила? — Я стараюсь поменьше выходить в Сеть в последнее время, — пробормотала девушка. — Может, сам покажешь в телефоне?       Юрий, постояв немного, вернулся обратно и, достав из сумки смартфон и ткнув несколько раз пальцем в экран, продемонстрировал Бабичевой фото своего любимца. Мила долго молчала, прежде чем хоть как-то прокомментировать вслух увиденное. — Он очень… эм-м-м… милый, — она сделала попытку улыбнуться, но вышло не очень убедительно.       Плисецкому стало не по себе. Он прекрасно понял причину такой реакции. Уж слишком явными были сходные черты между Зевсом и… — Спасибо, — он поспешил убрать телефон обратно. — Слушай, ты не могла бы… принести попить что-нибудь? — Конечно, — с готовностью кивнула Мила и как-то уж очень быстро ушла с арены.       Юрий тяжело вздохнул. Ему всё сложнее становилось общаться с подругой, но он упорно не хотел ее терять. Она всегда была хорошим человеком и добрым другом. А такие для Плисецкого на вес золота. — Ёбаное всё…       Несколько кругов он ездил по арене просто так: ему никак не удавалось собраться с мыслями. ***       Кацуки снова увидел его. Ледового Бога. Виктор кружил, выполнял прыжки, грациозно двигался и будто рисовал перед Юри картину. Кацуки видел в цвете все, что ему хотели показать. Эмоции Никифорова отражались на лице, и отчего-то не было никаких сомнений — это не игра. От осознания этого Юри было еще больнее. Он услышал мелодию, она ему понравилась, но найдя перевод текста, японец прочел его трижды, вчитываясь в каждую строчку, в каждое слово, в каждую букву. «Я так одинока…».       Одинока? Или, может, одинок? Но… но почему?! Ведь он, Юри, здесь! Он рядом, он всегда готов прийти, прибежать, прилететь, стоит Виктору только позвать! «Я не хочу умирать, Я все еще хочу петь, Танцевать и смеяться».       Кацуки сжал кулаки. Конечно, Виктор не умрет. Всё наладится — и здоровье, и карьера. Он поможет ему непременно. «Я не хочу умереть, Не познав любви».       Это как нож в спину. Неужели после того, что было, Виктор так и не познал это чувство на себе? Юри любит его, любит всем сердцем. Он никогда никого так не любил. И это не взаимно? Быть свободной, Чтобы выбирать свой путь…».       Свободным от чего? Или… от кого? «Эти два мира, которые нас разлучают, Однажды нас соединят».       На глаза наворачиваются слезы. Виктор так прекрасен в танце, так восхитителен в каждом движении. Его лицо — это лицо бога. Его тело — это тело бога. Его глаза — отражение его души. И в них сейчас — тоска. — Ты больше не любишь меня… А может, и не любил никогда.