Глава 11. Сломанное сердце
26 ноября 2016 г., 23:21
С любою болью можно справиться… Да только ты не просто нравишься! Ведь каждый день и в миг любой Я мысленно всегда с тобой. Ты — воздух мой и мой родник, Ты — ангел, что во тьме возник. Но стал реальностью мой страх — Холодный лед в твоих глазах. Живу, над пропастью скользя, Жаль, чувства отменить нельзя! (Елена Яковенко)
Как безмятежна ночь, как спокойна и тиха. Она почти идеальна для того, чтобы думать обо всем на свете, можно даже не закрывать глаза. Виктор и не закрывал. Просунув руку под подушкой, лежа на боку, Никифоров смотрел в окно, пытаясь навести порядок в голове. Он живет под одной крышей с Юрием третий день. Всё мирно, тихо, спокойно. Они ходили на тренировку вместе, хотя и не видели программ друг друга, не слышали музыки, под которую будут выступать. Но во всем остальном, кажется, начали открываться. Этим вечером они вместе смотрели кино, ели пиццу, приготовленную Юрием, шутили и просто наслаждались спокойствием. Это было не так, как с Юри, а… по-другому. Плисецкий смелее, веселее, раскованнее, чем Кацуки. И Виктору всерьез казалось, что именно этого ему так не хватало. Не только в отношениях с самим Юрием, но и с тем, кто остался за тысячи километров отсюда. Это спокойствие и умиротворение были особеннымт. Не такими, как бывает на пенсии, а с долей перчинки. Но вместе с тем… Он так привык день за днем видеть те же глаза, слышать тот же голос. Засыпать и просыпаться не в одиночестве. Ловить на себе восхищенный взгляд Юри, в котором так ясно можно было прочесть: «Ты — мой Бог!». Он не был уверен, что ему это действительно нравилось, хоть поначалу и забавляло в какой-то степени. Да что там — довольно часто раздражало. Но за четыре года стало настолько привычным, почти превратилось в нечто обязательное. С Юрием такого не было. Плисецкий не поклонялся Виктору. Во всяком случае, он больше никак не проявлял это внешне. Если когда-то Никифоров видел в мальчишеских глазах мольбу стать его тренером, быть рядом, передать все знания и умения, то теперь рядом с Виктором взрослый, самостоятельный, веселый и умный парень. К тому же — двукратный чемпион мира. И всего он добился сам. Если не полностью, то, как минимум, на восемьдесят процентов. Это действительно повод для гордости. Виктор был уверен, что если бы Наталья или Яков увидели сегодняшнего Юрия, они были бы счастливы. Интересно, а что чувствует сам Плисецкий? Он стал настоящей загадкой для Никифорова, и ее так хотелось разгадать. Просто до дрожи в пальцах. Виктор поднялся с дивана и босиком прошел на кухню. Бр-р, холодновато, но пить хотелось сильно, поэтому Никифорова такая мелочь не остановила. Налив в стакан воды, мужчина оперся пятой точкой о каменную столешницу и, все также задумчиво, неспешно осушал его. Услышав, как повернулась ручка двери, ведущей в спальню, Виктор повернул голову в ту сторону. Так и есть — Юрий в компании своего четвероногого друга идет сюда. — Ты чего не спишь? — сонно поинтересовался Плисецкий, увидев стоящего в одних боксерах Никифорова. Сам же Юрий помимо нижнего белья был одет еще и в основательно растянутую белую домашнюю майку. Слабо улыбнувшись, Виктор продемонстрировал стакан с водой в руке и, в свою очередь, спросил: — А ты? Или это я тебя разбудил? Плисецкий отрицательно помотал головой. Зевс, постояв немного рядом с ним, подбежал к Никифорову, приветливо завиляв хвостом. — Кажется, ты ему нравишься, — усмехнулся Юрий, проследив взглядом за псом. — Только ему? Слова сорвались с губ пятикратного чемпиона до того, как он успел их осмыслить. И теперь два фигуриста в упор смотрели друг другу в глаза, при этом выглядя абсолютно растерявшимися и смущенными. Игра в гляделки продолжалась секунд десять. И Юрий в ней был проигравшим. — В смысле? — буркнул он под нос. Его вдруг страшно заинтересовали ногти на левой руке. Неужели не всё так плохо в их отношениях? Виктор слегка улыбнулся и, мягко ступая, подошел к Юрию. Приподняв длинными изящными пальцами его лицо за подбородок, Никифоров заглянул парню в глаза и прошептал: — Скажи мне, кто я для тебя? Он видел, как промелькнули в глубине зрачка искорки. Чувствовал кончиками пальцев, как ускорился пульс Юрия. Что, что же это значит? Это оно, то самое? — Ты тот, кто ебёт мне мозг своим непостоянством. Тот, кто всегда думал только о себе любимом. Тот, кто меня бесит. Тот, кому так и хочется врезать по физиономии. Виктор тихо усмехнулся. — Так что ж не врежешь? Юрий фыркнул. — Толку не будет. Склонив голову набок, Никифоров слабо прищурился. — Хочешь, подскажу, от чего будет?.. Он сделал шаг вперед, оттесняя Плисецкого к стене и прижимая его к ней спиной. Чуть наклонившись из-за теперь уже несущественной разницы в росте, Виктор приблизил свое лицо к лицу Плисецкого и почти невесомо коснулся его губ своими. Мягко разомкнув их, он скользнул языком в рот Юрия, ощутив легкий сладковатый привкус. Это только распалило сильнее, и Никифоров слегка нажал на язык Плисецкого своим, не встречая никакого сопротивления. Растерянность Юрия длилась какую-то долю секунды. Поначалу он просто стоял прямо, даже как-то расслаблено, хотя пульс все ускорялся и ускорялся. Наконец, не выдержав сладкой муки, он схватил Виктора за плечи и, резко развернувшись вместе с ним, прижал теперь уже его к стене, перехватив инициативу, страстно целуя в ответ. Никифоров был удивлен, но слабо улыбнулся в поцелуе, обхватив лицо Юрия руками и сплетая свой язык с его. Боже, как это было сладко. Во всех смыслах. Виктор вдруг четко осознал для себя, как же сильно хотел этого на самом деле. Он даже не представлял, насколько желанными были для него эти немного обветренные губы. Не до конца понимал раньше, как страстно ему хочется перебирать пальцами эти золотистые волосы, ощущать под подушечками бархат нежной кожи. — Юрий… — Заткнись, седовласка, — последовал ответ, тут же подкрепляемый новым поцелуем, еще более глубоким и жадным, чем предыдущий. Что ж, Виктор, ты сам это начал. Дышать так трудно. В глазах темно. Ноющая боль разрастается в груди, как будто плесень по углам, но с огромной скоростью. Больно. Как же больно. Воздуха так мало, его катастрофически не хватает. Никифоров отстраняет от себя Юрия, и в глазах его отражается страх и безмолвная мольба. — Виктор? Плисецкий крепко держит его за плечи, подхватывает под рукой, придерживая за талию. — Виктор, что с тобой?! Успокойся, дыши ровнее. Всё хорошо, ты слышишь? Всё будет хорошо! Я здесь, я с тобой! Эти большие прекрасные синие глаза. Казалось, их с каждой секундой все больше застилает пелена. Виктор хватал губами воздух, пока Юрий укладывал его на диван. Дрожащими руками схватив трубку стационарного телефона, Плисецкий набрал номер «Скорой помощи» и сбивчиво пытался объяснить диспетчеру суть проблемы, все это время не отводя взгляда от Виктора и держа его за руку. Наконец, положив трубку, он бросился к Никифорову и, повернув его лицо к себе, придерживая ладонями, громко, но немного запинаясь, произнес: — Посмотри на меня, Виктор! Считай медленно про себя, слышишь? Дыши под счёт! Всё будет хорошо, я не брошу тебя! Я буду рядом, хоть ты меня и… Он сам не заметил, как его глаза начали слезиться, как влажные соленые дорожки одна за другой вырисовывались на его щеках. Юрию было страшно, чертовски страшно. Но он продолжал повторять, что всё хорошо. Виктор сжал его руку сильно-сильно, но потом, по мере того, как закрывались его глаза, ослаблялась и хватка. — Нет! Не выдержав напряжения, Плисецкий с размаха залепил пощечину Никифорову. Никакой реакции. Глаза чемпиона закрыты, дыхание еле ощущается. С другой стороны. Ничего. — Виктор?.. ВИКТОР! Он не мог, не имел права покинуть Юрия. Не теперь, не сегодня, не сейчас! Нет! Нет! Нет! Что было дальше, Плисецкий помнил плохо. Но четко знал лишь одно: до самых дверей реанимационного отделения, куда его уже не пустили, он не выпускал ладонь Виктора из своих рук. *** Опять забыл закрыть окно на ночь. Но сейчас это даже радовало. Легкий утренний ветерок всколыхнул занавески, впуская в комнату солнечный свет. И, как по команде, в дверь постучали. — Семпай, пора вставать! Юри протянул руку и наощупь нашел на прикроватной тумбочке очки. Нацепив их на нос, он приподнялся на локтях и сонно огляделся по сторонам, ища взглядом будильник. Как и думал — шесть утра. Минами и в самом деле был ранней пташкой. Видимо, не только его крашеные пряди напоминали оперение петуха. Кацуки усмехнулся и, подняв руки вверх, с удовольствием потянулся. Как же хотелось поспать еще хотя бы чуточку. Но нельзя. — Семпа-а-а-ай? — голос из-за двери уже-более настойчив. — Да-да, я сейчас! — отозвался Юри, спуская ноги с кровати и поёжившись: под одеялом так уютно. Если быть до конца откровенным, Кацуки немного завидовал Минами. У того всегда было столько энергии и задора, столько разных идей, его постоянно тянуло к чему-то новому. Юри же такого не ощущал очень давно (если вообще когда-то действительно ощущал в полной мере). Но — надо отдать Кенжиро должное — эта энергичность была заразительной, и с каждым новым днем Юри с удивлением для себя обнаруживал, что ему хочется узнавать и делать как можно больше самых разных вещей. Это не только помогало в саморазвитии, но также заставляло Кацуки отвлечься от мыслей о Викторе. Конечно, не отсекало полностью тоски и грусти, но по сравнению с первыми днями без Никифорова это был большой прогресс. Утренняя пробежка вдвоем. Юри на минутку взгрустнул, вспоминая, как это обычно проходил с Виктором: тренер и возлюбленный в одном лице ехал впереди на велосипеде, а Кацуки на своих двоих был вынужден наматывать километры вслед за ним. Иногда это обижало, но когда Юри пытался заговорить о том, что Никифорову не повредило бы бежать рядом с ним, а не крутить педали, то получал в ответ лишь легкий смех и фразы из серии «Аха-ха, какая хорошая шутка, кацудончик!». Порой Кацуки снова принимался винить себя за то, что не был настойчивее и полностью погрузился в свои тренировки, карьеру, забыв о том, что Виктор, в принципе, вполне действующий спортсмен, а его участия в сезоне ждут очень и очень многие. С огорчением Юри понял, что эти четыре года был эгоистом. От осознания легче не стало. Даже, наверное, наоборот. Но ничего не изменить, время назад не отмотать. Что бы не происходило в прошлом, оно и останется в прошлом. От этой мысли тоже нисколько не легчало. — Прости меня, Виктор… — тихо прошептал Юри, пробегая по старому мосту. — Прости, я так виноват… Минами не услышал сказанного. Или же сделал вид, что не услышал. Во всяком случае, он продолжал бежать вперед, что-то весело рассказывая Кацуки. Тот, в свою очередь, делал вид, что слушает, хотя до его слуха долетали лишь обрывки фраз, сложить полноценный рассказ из которых возможным не представлялось. Интересно, как там сейчас поживает Виктор? Чем занимается? И — что немаловажно — с кем занимается? Ревность неприятно кольнула Кацуки в бок. Или это просто усталость от бега? — Еще чуть-чуть! — радостно сообщил Минами, показывая на виднеющийся вдалеке отель. — Давай, Кацуки-семпай, ты сможешь! Юри в ответ лишь устало улыбнулся, но все же нашел в себе силы и побежал чуть быстрее. Он сможет. Он все сможет. С Виктором или без него. *** Сколько прошло времени? — Какая разница? Здесь, в этой дурацкой палате реанимации, время как будто замирает. Белые стены. Белый потолок. Как раздражающе. Юрий крепко держал ладонь Виктора, и даже, наверное, бульдозером сейчас его было бы не оттащить. Ни за что на свете. Это был сердечный приступ. Самый что ни на есть настоящий. С последствиями. Уже сутки Никифоров пребывает в коме, и прогнозов врачи пока не делают. Зато взятку за неразглашение вытягивают снова и снова, хотя врачебную тайну никто не отменял. Ну еще бы — звезда фигурного катания в реанимации! Пятикратный чемпион в коме! Это же сенсация такая горячая, что на ней можно блины жарить! Юрий не мог позволить желтушникам разнюхать обо всём. Хватит. Даже если Виктор уедет сразу после того, как очнется — плевать! Пока они здесь, Плисецкий не даст гиенам из СМИ растаскивать горячие факты по своим говножурнальчикам. Ни за что. — Эй, седовласка? Поглаживая большим пальцем ладонь Виктора, Юрий слегка улыбнулся. Врач посоветовал разговаривать с пациентом, и Плисецкий старался выполнять эту рекомендацию. Тем более, что ему так много хотелось сказать бывшему опекуну. Почему бы не совместить желание и пользу? — Знаешь, мне, конечно, не впадлу тут торчать. Хотя эта палата мне не нравится. Может, и хорошо, что ты не видишь ее сейчас. Мерзкая белая коробка с какой-то пищащей электроникой. Но вообще, если по-честному, я совсем не против, если ты очнешься и скажешь, к примеру, что хочешь жрать. Он вздохнул. — Я бы накормил тебя. Даже этим вашим ебучим кацудоном… Лишь бы только ты открыл глаза… Тишина. И снова это мерзкое пиканье приборов, показывающих частоту сердцебиения. Большая помпа с какой-то механической железкой качает воздух, заставляя лежащего на кровати чемпиона дышать. Ни сам человек на кровати, ни, тем более, приборы, поддерживающие в нем жизнь — никто не знает, с каким отчаяньем сейчас смотрит на Виктора его бывший подопечный. И, конечно, никто не знает, что он поменялся бы с Никифоровым местами, если б в этом был какой-то смысл. Всё, лишь бы снова утонуть в бесконечной синеве прекрасных глаз. Всё, лишь бы снова почувствовать тепло его губ на своих губах. Всё, лишь бы снова услышать приятный переливчатый голос, от которого, наверное, женщины могут испытать оргазм. Увидеть эту лучезарную улыбку… — Ты спрашивал, кто ты для меня. Если честно, вряд ли я бы ответил на этот вопрос. Не потому, что ты для меня ничего не значишь, нет. Всё как раз наоборот. Ты — скотина, потому что легко сделал так, что весь мой мир вертится вокруг тебя. Слышит ли он? Может, все эти слова — в никуда? — И теперь, когда я, наконец, всё понял и принял, ты как последний козлина захотел уйти? Вот так?! Не услышав от меня самых главных слов? Это несправедливо. Слишком жестоко. Юрий никак не мог понять, почему, почему все, кто становится ему дорог, покидают его так внезапно и болезненно? Быть может, он проклят, и ему просто не дано познать настоящее счастье? — Я люблю тебя, козлина! Люблю, слышишь?! Я готов признаться в этом на телевидении, на радио, в интернете! Только открой глаза и скажи хоть что-нибудь! Сердце замирает и бьется как будто тише. Юрий даже задерживает дыхание. Тонкие изящные пальцы сжимаются на его ладони.
