Пепел Агапе: Корея 2018

Пройти сквозь зло и улыбнуться, Поверь, искусство не простое, Не замараться, не согнуться И сохранить в душе святое.

      Кровь на его руках. Юра смотрит на свои ладошки, шмыгает носом и понимает, что не жалеет ни о чём. Разве мог он поступить иначе? — Что за безобразие! Посмотрите, что он сделал!       Суетливая мамаша подбежала к соседскому мальчишке, поспешно доставая из кармана носовой платочек и прикладывая его к разбитой губе сына. Юра сжал кулачки и повернулся, встретившись взглядом с Натальей. Ему семь, но мальчик чувствует себя взрослым. Он не позволит говорить плохо о маме и заставит любого обидчика заплатить. Даже если его самого после ждет наказание. — Мама… — полушепотом произносит он, не зная, чего ждать. — Всё хорошо, малыш, — она присаживается рядом с сыном на корточки, убирает мокрую челку с его лба, слегка улыбается. — Всё хорошо?! — возмущение соседки нарастает с каждой секундой. — Он же разбил Мишеньке губу!       Наталья неторопливо поворачивает голову в ее сторону. Она спокойна и серьезна. Юре кажется, что мама — это Королева. Настоящая, как на картинке из той книжки, что лежит на полке дома. — Зато теперь Мишенька будет думать, прежде чем что-то сказать…       Соседка хватает губами воздух, не в силах найти нужных слов от негодования. Что несет эта… эта?.. — Вот правильно говорят — «От осинки не родятся апельсинки»! Что вырастет хорошего от такой, как ты?!       Осинки? Апельсинки? О чем это она? Юра не понимает, что происходит, но не сводит глаз с матери, которая всё также спокойно поднимается, кладет ладонь на его макушку, чуть поглаживая кончиками пальцев. — Не знаю, что вырастет у вас. У меня растет мужчина. Настоящий.       Не слушая более ни слова, Наталья берет Юрочку за руку. Он не знает, что это за чувство, но в груди как будто завертелся волчок. И так хорошо, так радостно. Что это? — Какая разница. Лишь бы только мама улыбалась. Всегда. — Прости, — виновато произносит он, крепче сжимая ладонь. — За что, родной? — мама смотрит на него, тепло улыбаясь. — Ты говорила, что драться плохо. А я…       Какой тяжелый вздох. Наталья отвечает сыну не сразу. — Ох, солнышко, всё не так просто… Драться действительно плохо. Но бывают моменты, когда кто-то хочет сделать больно тебе или тем, кто важен для тебя. По какой-то дурацкой причине или даже без нее. Слов такие люди не понимают, а голова их работает не в том направлении. Они сломаны. — И тогда надо драться? — Юра был очень удивлен. Неужели мама разрешает? — Не обязательно. Но когда хочешь защитить кого-то, нужно делать всё, что в твоих силах. — Значит, ты не будешь меня ругать? — он удивленно хлопает ресницами, смотря на маму снизу вверх. — Представь, если бы дама стала ругать рыцаря за то, что он убил дракона, когда пришел ее спасать. Ну разве не смешно?       Юра живо представил эту странную картинку и не смог сдержать смеха. — Смешно.       Они вернулись домой уже затемно. И всё это время Юра обдумывал то, что сказала Наталья. — Мам? — Что, солнышко? — она разувается в прихожей. — А если б рыцарь мог поговорить с драконом, они бы подружились?       Похоже, такоц вопрос заставил маму крепко призадуматься. — Интересная мысль, — кивает она. — Почему бы и нет? — Значит, всё дело в том, что драконы не умеют разговаривать?       Наталья смеется, и Юра немного смутился, но все же хотел получить ответ. — Многие драконы в сказках умеют разговаривать. Но они не хотят слушать. — Что же тогда делать рыцарю?       На этот раз мама ответила сразу: — Защищать то, что дорого. Всеми силами. ***       Она выглядит так, словно он только что ударил ее: опустив голову, не глядя на него, спрятав ладони под стол. Мила закусывает губу, по щекам катятся слезы. — Я просто… просто подумала, что ты имеешь право знать… — шепчет она, даже не представляя, насколько виноватым он ощущает себя перед ней.       И вроде все это — огромное недоразумение, странная издевка судьбы, но разве хоть кто-то из них создал эту ситуацию нарочно? Разве кто-то из них по-настоящему виноват? Юрий не мог ответить на этот вопрос. Потому что нет однозначного ответа. И да, и нет. Они совершили ошибку. А расплата за нее не заставила себя ждать. Но что, если… — Посмотри на меня.       Юрий протягивает руку, касается лица девушки кончиками пальцев. Он просит ее настолько непривычно тихо, что она удивленно вскидывает голову и смотрит на него в упор, размазывая тушь по щекам. — Что ты думала делать после того, как сообщишь мне? — Я… я не знаю…       Мила снова прячет лицо в ладонях, а из груди Юрия вырывается новый шумный вздох. Он пытался представить, что ощутила она, когда поняла, что внутри нее теперь есть жизнь. И понимал только одно: такое решение нельзя принимать в одиночку. Это задача на двоих. Или даже… на троих?       Защищать то, что дорого. Разве жизнь — это не величайший дар? Он может, должен быть рыцарем. Должен спасти принцессу из плена отчаянья. Пусть даже в этот плен невольно отправил ее сам.       Он обходит столик и садится рядом с Милой. Обняв ее за плечи, Юрий прижимает девушку к себе и горячо шепчет на ушко: — Что бы не решила, я приму это. Но хочу, чтобы ты знала мое мнение. Всё, что нам дается — не просто так. И ничего случается, если нет какой-то причины случиться. Я не оставлю тебя. Не оставлю вас. Ты слышишь?       Она плачет только сильнее и усиленно кивает. Черт, он хотел ее успокоить, но вышло наоборот. Юрий поглаживает ее по спине, Мила утыкается носом в его шею, заливаясь слезами. Жизнь не кончается. Наоборот, она начинается. Здесь, под сердцем у стройной рыжей девушки. — Ты ведь не любишь меня… — Люблю. Но по-другому.       Они не станут семьей в привычном понимании. Не будут жить под одной крышей, спать в одной постели. Но разве это — самое важное? Ведь ничто не может помешать им дарить любовь тому, кому уже подарили жизнь. — Никому ничего не говори, скрывай до последнего, — шепчет Юрий. — Так хоть немного поживешь спокойно, без желтушников и всего этого дерьма. Я с тобой, что бы не случилось, поняла?       Она крепко обнимает его за шею. — Спасибо…       Это будет трудно. Сложнее, чем десять, сто Олимпиад. Но он пройдет через все препятствия с высоко поднятой головой. И поведет следом принцессу. *** — О-ох, кажется, я помираю… — Тебе нельзя умирать, пока семпай не выступит на-отборочных. — Зашибись. Значит, у меня есть еще три месяца? Тогда принесите хоть минералки, что ли?       Минако уткнулась лбом в стенку. Уже почти полдень, а она только проснулась. А вместе с ней пробудилось похмелье и начало постукивать молоточками по черепу, напоминая о том, что «Хорошо, ядрёна мать, только меру надо знать». Пока Минами, посмеиваясь, вышел в ближайший магазин за минералкой, Кацуки с укоризной смотрел на подругу, стоя посреди комнаты. Хотя оба они отлично понимали, что сколько не гляди — всё бесполезно. — Только не начинай, я тебя прошу! — подняла руки девушка, закрывая глаза и поудобнее садясь на диване. — Я и не собирался, — повел плечом Юри. — Ты же не маленькая девочка, должна уже давно сама всё понимать. — Нэ-э-э-э-э, ну ты и зануда, — поморщилась Минако. — И как только Кенжиро тебя терпит? — Причем здесь он? — Кацуки недоуменно приподнял бровь.       Девушка ощутимо замялась, стала нервно почесывать макушку и пытаться как-то более-менее нормально ответить. Но слова подбирались медленно и не совсем так, как ей бы того хотелось. — Так я… думала… э-э-э-э-э… Вы разве не вместе?       Юри промолчал. — Прости, — Минако в очередной раз поняла, что ее язык — ее враг. — Ничего, — покачал головой Кацуки. — Мы не вместе в том самом смысле, но… Минами-кун очень близок мне. Я рад, что он здесь, со мной.       До самого прихода Кенжиро они молчали. Одному было слишком больно говорить о делах сердечных. Другая же понимала, что бередить старую рану — это слишком жестоко, хоть ей и хотелось как-то поддержать Юри. Но, наверное, сейчас и вправду лучше к нему не лезть со своей опекой. — Минако-тян, ты еще жива?       Веселый голос раздается со стороны входа. Девушка тут же картинно повалилась на диван и прохрипела: — Скорее!.. Еще немного, и я… кха-кха-кха… Воды-ы-ы-ы!       Кацуки улыбнулся. Если б не эти двое, он давно бы превратился в жирного прыщавого колобка. И всё, что ему бы осталось — слоняться по семейному отелю, выполняя различные поручения. Друзья были спасением из омута серых дней и унылой жизни, подкрепленной ежедневным самоедством. И он был бесконечно благодарен им за это. — Это просто супер! Семпай, ты великолепен!       Кенжиро восторженно хлопнул в ладоши, наблюдая за тем, как Юри завершил новый прогон программы. Она, конечно, еще не составлена полностью, но сейчас Минами восхищала не столько хореографическая составляющая, сколько чувственность, которая так ярко проявлялась в каждом движении Юри. Каждый взмах рукой, каждый взгляд был пропитан целым спектром самых различных эмоций. Эта композиция, под которую Кацуки должен был выступить. Она повествовала о разбитом сердце. И, глядя на Юри, нельзя было не поверить в то, что он страдает об ушедшей любви. Но что, если это не игра? Тогда радоваться абсолютно нечему. Даже наоборот — Минами при мысли об этом расстроился, перестав улыбаться. Юри любит Виктора и никак не может перебороть в себе это. Словно холодное лезвие ножа чиркнуло по сердцу Кенжиро. Ему было стыдно признаться себе, но он уже столько раз готов был махнуть рукой на все свои усилия и просто уехать как можно дальше от Юри. Чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать. Но разве это поможет? И разве мог бы он вот так бросить того, кто остро нуждается в поддержке и заботе? Снова и снова задавал Минами себе эти вопросы. И каждый раз понимал, что он не может, не хочет уезжать отсюда. Пока Юри сам не попросит его исчезнуть, он будет рядом. Он будет ждать. Даже если никогда не услышит от него тех самых желанных слов. *** — Наконец-то! Я свободен!       Виктор радуется, как ребенок, которого привезли в Диснейленд, хотя его всего лишь выписывают из больницы. Плисецкий только молча усмехается, идя рядом. Он слишком погружен в свои мысли, чтобы бурно выражать какие-либо эмоции. Само собой, это заметно тому, кто бодро шагает по больничному коридору к выходу. — Всё в порядке? — немного нахмурившись, поинтересовался Никифоров.       Уже несколько дней Плисецкий явно чем-то сильно озабочен, но Виктор никак не мог решиться спросить напрямую, что происходит. Может, пришло время? — Слушай, седовласка… — подумав, отвечает Юрий. — Я могу тебе доверять?       Странный вопрос. Никифоров поджал губу и не очень довольно произнес: — А вот это уже обидно.       Поняв, что брякнул не то, Плисецкий вздохнул. — Слушай, для меня действительно всё очень серьезно. Я хочу знать наверняка, могу ли доверять тебе.       Что-то легче от этих слов Виктору не стало. Они выходят на улицу, неторопливо покидают территорию больницы. — А сам как думаешь?       Юрий еле сдержался, чтоб не выругаться матом. — Хватит вести себя, как еврейская женщина, блин! Я тебе… доверяю…       Какая интересная пауза. И вроде понятно, почему Плисецкий так сказал, но даже несмотря на то, что сомнение бывшего подопечного Виктор вполне заслуживает, ему всё равно было немного обидно. Но он ничего не сказал, поглубже сунув руки в карманы джинсов и продолжая двигаться вдоль оживленной улицы вместе с Юрием. — Ты, наверное, в курсе, что случилось между мной и… — Милой? — закончил Никифоров. О, да, вашу мать, он в курсе. Так в курсе, что ему снова захотелось рвать и метать. Однако внешне Виктор сохранял поразительное спокойствие. — Да, — кивнул Плисецкий. — Мы совершили ошибку… — Боюсь, не совсем понимаю, к чему весь этот разговор, — нахмурился пятикратный чемпион.       С каждым мгновением он настораживался всё больше. Эти двое решили встречаться? Или, может, возник новый скандал? Что? Никифоров непроизвольно сжал кулаки в карманах. Он совсем не был уверен в том, что желает продолжения этого диалога, но отступать не собирался.       Совсем не скрывая того, как сложно ему говорить об этом, Юрий вдохнул поглубже, тряхнул головой, а потом на одном выдохе выдал: — Она беременна. — Нет!       Резко схватив Плисецкого за плечи, Никифоров развернул его к себе всем телом и растерянно посмотрел в зеленые глаза. Этого не может, не должно быть! — Пожалуйста, Юрий! Скажи, что ты пошутил?!       О, как сильно Плисецкий хотел, чтобы всё и в самом деле оказалось дурацкой несмешной шуткой. Как много он отдал бы за это. Да еще и теперь, когда эти большие голубые глаза смотрят на него с такой мольбой. Юрий прилагал огромные усилия, чтобы не отвести взгляда и медленно покачал головой. — Это правда. — Гр-а-а-а-а-а-а! Нет! Нет! Нет! Ты не можешь так поступить со мной!       Виктор метнулся вбок, тревожно огляделся по сторонам, а потом склонился, закрывая лицо руками. Впервые Плисецкий видел его в таком отчаянье, впервые Никифоров открыто выражал боль при нем. Между ними бывали самые разные моменты проявления чувств, но таких — никогда. — Виктор…       Но его не стали слушать. Никифоров вскинулся и почти подбежал к Плисецкому, крепко стискивая в объятьях, прижимая к груди и исступленно зашептав возле уха: — Пожалуйста, прошу тебя, не поступай так со мной. Знаю, я эгоист и сволочь, я… я… Твою мать, я готов быть кем угодно! Только… только скажи, что будешь со мной?! Прошу тебя! Юра…       Это было как гром среди ясного неба. Целая буря эмоций огромным потоком, снося все на своем пути, практически сшибала Плисецкого с ног. Почему, почему Виктор реагирует так бурно? Неужели все настолько серьезно между ними? Неужели он?.. — Ты любишь меня?       Три года назад Никифоров задавал ему этот вопрос. И получил отрицательный ответ. Хоть тогда это было двойным враньем. Юрий солгал в тот день не только Виктору, но и самому себе. Но что же будет сейчас? — Люблю! Безумно люблю. Как еще никогда не любил. Я не хочу, не смогу пережить, если ты оставишь меня! Пожалуйста, Юрий, скажи, что любишь?! Скажи!       Просьба на грани истерики. — Люблю…