Пепел Агапе: Корея 2018

      Настоящее счастье не перепутать. Оно приходит в твою жизнь, наполняя ее красками. Делая солнце теплее, цветы на клумбах ярче, небо синее, а воздух чище. Проникает в каждую клеточку твоего тела, заполняя его, принося в жизнь смысл. Его бывает трудно обрести, но если все-таки этот миг настает, ты понимаешь, что все испытания, всё, через что прошел, того стоило.То, что получаем легко, мы часто не ценим так, как то, что досталось нам через страдания. Настоящее счастье надо выстрадать. И, кажется — нет, Юрий был уверен — свое счастье он заслужил.       Заслужил любящий взгляд. Заслужил эту улыбку. Легкий аромат за ухом под серебристыми прядями. Теплое дыхание так близко.       Эти нежные губы на его губах. Эти мягкие пальцы, скользящие по коже, торопливо снимающие с него куртку, майку, ласково вычерчивающие линию вдоль его позвоночника. Он не остается в долгу и освобождает от одежды того, кто дарит это счастье. Кто сам по сути своей — его счастье. — Я люблю тебя, — шепчет счастье, невесомо касаясь губами его шеи, мочки уха. — Ещё.       Это не просьба. Требование. Юрий может, имеет право. И Виктор понимает. — Я люблю тебя…       Мягкость под спиной. И хочется закрыть глаза. Но страх пронизывает сердце: а вдруг все исчезнет? Вдруг, стоит открыть глаза вновь, ничего этого не будет? — Если исчезнешь, я тебя не прощу…       Тонкие шелковые губы снова на его губах. Виктор нависает сверху, запуская пальцы в золотистые волосы и бережно их перебирая. — Я исчезну, если попросишь. И никак иначе… — Прошу — не исчезай.       И снова эти изящные ладони. Они ведут от шеи по груди, по животу. Касаются пряжки на ремне и одним щелчком расстегивают ее. Как странно понимать, что мужчина раздевает мужчину, особенно когда ты — один из них. Но разве так важно, кто ты, и кто он, когда знаешь, что никогда и никого не желал так страстно, так сильно, так искренне? Ничто не имеет значения, если сердце трепещет при одной мысли о единении с тем, кто рядом. Так волнительно, но это волнение так сладостно.       Невозможно устоять и не принять участие. Подцепив майку на Викторе, Юрий тянет ее вверх, и любимый мужчина, не сопротивляясь, позволяет раздеть себя, после снова склонившись над распростертым на кровати прекрасным телом, покрывая его поцелуями. Ловко расстегнув ширинку на джинсах, он снимает их с Юрия и, выпрямляясь, встает на колени, любуясь. — И увидел я сон, и этот сон ускользнул от меня…*.       Слишком мучительно слышать такое. Хочется быть как можно ближе, не отпуская никогда. Сев на постели, Юрий обнял Виктора за шею, прильнув к нему в нежном, но настойчивом поцелуе. Повернувшись, он повалил возлюбленного на кровать, обвив ногами его бедра и оказавшись сверху. Торопливые поцелуи в шею. С пряжкой на ремне Виктора возникает небольшая проблема, и это заставляет Плисецкого тихо выругаться. Усмехнувшись, Никифоров погладил его по щеке, заводя за ухо ладонь, другую опустив вниз и помогая Юрию избавиться от маленькой трудности. Ничто не должно помешать тому, что предначертано. Им дано познать сладость физического единения, ведь во всем остальном они уже слились. Две души сплелись в одну, два сердца бьются в унисон. Одно ради другого, теперь и навсегда, до самого последнего вздоха. А если повезет — и после.       Время тает, проходит мимо, утекает сквозь пальцы. Оно так неважно здесь и сейчас, в этой комнате, где два обнаженных тела сплелись вместе. Юрий ощущает неловкость, но когда встречается взглядом с Виктором, понимает — робость ни к чему, когда тебя касается любимый. Он ведет кончиками пальцев по груди Никифорова, опускаясь все ниже, к паху, задевая напрягшуюся плоть. Он желанен, и это взаимно. Он любим, и это ощущается во всем — в ускоренном сердцебиении, в сиянии небесно-голубых глаз, в легкой улыбке на тонких губах, в немного сбитом дыхании. Преодолев очередную волну смущения, Юрий обхватил пальцами член Виктора, большим касаясь головки и растирая по ней смазку. — Посмотри, сволочь, что ты сделал со мной, — прошептал Плисецкий, глядя в глаза Никифорова. — Превратил меня в такого же пидора, — закрыв глаза, он усмехнулся.       Всё те же изящные пальцы. Юрий чувствует их там, где уж точно ни один мужчина Плисецкого не касался. Виктор ласкает его умело, уверенно, но вместе с тем нежно. Мурашки пробегают по всему телу, от паха к животу волнами расходится приятное тепло. — Это не моя вина, — мурлыкнул Никифоров, покрывая поцелуями шею Плисецкого. — Просто нам суждено быть вместе…       Все ниже и ниже, все жарче и жарче. Эти поцелуи становятся все более жадными, и Юрий уже не в силах сдерживать сладостные стоны. Чёртов совратитель, разве такому можно как-то сопротивляться? Да и нужно ли?       Он удивленно открывает глаза, выхватывая взглядом белоснежный потолок, чувствует нежные шелковые губы на головке члена, затем ниже по стволу. Горячий шершавый язык скользит по уздечке. Касается основания. — Ах-х... да...       Он долго не решается посмотреть вниз. Но когда все же находит в себе силы сделать это, сердце замирает. Прикрыв глаза, водя по его члену пальцами и языком, Виктор с наслаждением вбирает в рот все больше напряженной плоти, посасывая. Юрию кажется, что всё это — лишь плод чьей-то больной фантазии. Но она так сладка. Рука сама тянется вперед, вплетаясь пальцами в пепельные волосы, а тело само подается наверх, заставляя Никифорова принять больше. А он совсем не против. — А-а-ах, Виктор…       Как будто издеваясь, слыша эти вздохи и стоны, Виктор только сильнее и быстрее скользит языком по члену. Юрий чувствует, как капельки чужой слюны скатываются вниз, к промежности, а оттуда — к сфинктеру. Сначала стало прохладно, но теплые изящные пальцы теперь оказались там, чуть нажимая на сжатые мышцы. Мягко, ненавязчиво, но все же как будто намекая, что он должен расслабиться. Пока не получается, ведь волнение перекрывает желание отдаться прямо здесь и сейчас. Словно в протест, между ног становится так горячо, так хорошо. Колечко из пальцев Виктора перемещается то вверх, то вниз, сжимаясь чуть сильнее, когда касается основания. Юрий готов сдаться и немного расслабляется. Проворный тонкий палец тут же ловко проскальзывает в него, заставляя непроизвольно напрячься. Какое странное ощущение.       Он перебирает волосы Виктора, такие мягкие, шелковистые. Какое блаженство — ощущать его рядом, в такой непозволительной близости. Впрочем, запреты разрушены. Они уже переступили черту, за которой начинаются сокровенные отношения.       Новый стон. Юрию так хочется воскликнуть: «Что ты творишь?!», потому что уже несколько раз он почти достигал пика наслаждения, но Виктор не давал ему кончить, замедляя свои ласки и чуть прижимая пальцами у основания. Плисецкий прогибался в спине, его волосы немного спутались. Он слегка согнул колени и вместе с приятным покалыванием в конечностях чувствовал, как постепенно расслабляется все больше, и, пользуясь этим, Виктор ввел в него второй, а затем и третий палец, плавно раздвигая их, чтобы не причинить боль. — Хватит… — хрипло прошептал Плисецкий, учащенно дыша. — Я больше не могу. Если ты продолжишь, я…       Виктор подчинился и выпустил напряженную плоть из сладкого плена. Вновь поцеловав Юрия в живот, Никифоров приподнялся, а потом, оказавшись на одном уровне с его лицом, улыбнулся. — Ты очень красиво стонешь, я прямо заслушался. — Заткнись, — непроизвольно вырвалось у Плисецкого, и он ощутил, как пальцы выскользнули из него.       Обняв Виктора за шею, он притянул его к себе, и теперь Никифоров почти полностью лежал на нем, касаясь чужой груди и живота своими. Чтобы преодолеть последнее смущение, Юрий впился поцелуем в губы возлюбленного. Сочтя это разрешением сделать то, чего он так желает, Виктор, впуская язык Плисецкого в рот, одновременно направил свой член рукой, вводя головку. Он услышал почти удивленный вздох, но Юрий только сильнее прижался к нему, крепко обнимая. Улыбнувшись в поцелуе, медленно и плавно Никифоров толкнулся бедрами вперед, не сдержав стона, ощущая, как Плисецкий непроизвольно напряг мышцы, плотно обхватывая ими член. Подождав, пока Юрий привыкнет хоть немного к новым ощущениям, Виктор, поглаживая его вдоль всего тела и покрывая лицо мимолетными нежными поцелуями, сделал несколько движений бедрами, почти полностью выходя из него и снова проникая до упора. Плисецкий обхватил его талию ногами, подняв колени повыше, и закрыл глаза, чуть нахмурившись. — Тебе больно? — шепнул Никифоров, немного забеспокоившись. Он совсем не хотел причинять Юрию неприятные ощущения. В его планы входило только наслаждение для двоих. — Н-нет… — сдавленно выдохнул Плисецкий, и когда Виктор снова вошел до упора, случайно скребанул ногтями по его спине, заставив партнера поморщиться. — Прости меня, — он невесомо целует Юрия в висок. Его мальчик так невинен, так хрупок. Он должен быть нежен и осторожен с этим ангелом.       Они снова сливаются в поцелуе, даря друг другу всю свою любовь, всю страсть и желание. С каждым движением, каждым новым вздохом и стоном они понимают - никто из них до этого момента не знал по-настоящему, что такое сжигающее пламя истинной любви. Им кажется, они вместе сгорают дотла, жар расходится по их телам, и капельки пота стекают вниз на простынь, которая и так уже скомкана. — Юра… мой… только мой…       Он готов повторять это сколько угодно, как будто пытаясь убедить самого себя в том, что никто и никогда не сможет отнять у него того, кто поселился в его сердце навсегда. Они сцепляют ладони вместе, и Виктор заводит их над головой Юрия, заглядывая в изумрудные глаза и понимая, что хочет видеть их каждый день до конца своих дней.       Необыкновенно, но они почти одновременно достигают оргазма. Всего какие-то секунды отделяют один взрыв эмоций от другого. Всего несколько движений. Виктор видит широко распахнутые сияющие глаза, слышит, как жадно Юрий хватает губами воздух, застонав громко и немного сипловато. Он понимает, что сам не в силах больше сдерживать себя, и также со стоном изливается в него, выдыхая имя любимого. Часто дыша и глядя друг на друга так, словно один — это спасение для другого, они сливаются в новом жадном поцелуе, жалея только о том, что всё это время пытались сбежать от собственных чувств, обманывая себя и друг друга. Но лжи больше не будет. Теперь — только счастье. Правдивое, искреннее, настоящее. ***       Этот август только начинался, Юри уже был в нетерпении. Скорей бы осень, которую он всегда, с самого детства, так сильно любит. И пусть многие сетуют на то, что осень вводит их в депрессию, что с приходом этого времени года наступает апатия, сонное состояние, но с Юри всегда было наоборот. Когда листва на деревьях начинала окрашиваться в желтый цвет, Кацуки казалось, что в его сердце заселялось солнце. Такое ласковое и теплое, приносящее уют, покой и порядок в мысли. В этом году всё было иначе. С каждым новым днем Юри волновался все больше. Через три дня они едут в Токио на отборочные соревнования. Он не мог больше быть спокойным, не мог не думать об этом. Каждую ночь он ворочался и засыпал только под утро, потому что мысли о предстоящем событии не давали уснуть. Кацуки верил, что сможет выступить достойно, и Минами всегда убеждал его в этом, уверяя, что его программа отработана просто блестяще, и судьи будут покорены. Но периодически чей-то мерзкий голосок, как у какого-нибудь гоблина из дурацкого мультфильма, возникал в его голове и начинал гнусить, повторяя: «Какой ты жалкий! Неповоротливая свинья! Твоя программа убога, эмоции не убедительны, а хореография просто кошмарна! Сиди дома, не позорься!». И порой Юри почти соглашался с невидимым собеседником. Но… — Семпай?       Кенжиро положил ладонь на плечо Кацуки, и тот вздрогнул от неожиданности. Он сидел на берегу уже пару часов и совсем не ждал, что сюда придет кто-то еще. — А я тебя уже обыскался. Не возражаешь, если я присяду?       Такая теплая улыбка. Она всегда умиляла Юри, особенно когда обнажался маленький клык. — Конечно, — улыбнувшись в ответ, кивнул Кацуки. — Как ты меня нашел? — Ты всегда приходишь сюда, когда тебе грустно, — просто ответил Минами, усаживаясь рядом на песок.       Надо же. А ведь он никогда не задумывался об этом. И в самом деле — всякий раз, как на сердце у Юри поселялась тоска, он приходил на это место. Только здесь он мог по-настоящему разобраться в своих мыслях и чувствах. Только здесь покой возвращался к нему. — Ты так хорошо меня знаешь, Минами-кун, — он усмехнулся. — Не так хорошо, как хотелось бы, — повел плечом Кенжиро. — Но я не настаиваю на откровенности. Я рад и тому, что просто могу быть рядом с тобой, семпай.       Юри вздохнул. Почему всякий раз, когда Минами говорит подобное, ему становится стыдно, хотя он не сделал ничего плохого? Почему так хочется извиниться за несуществующие провинности? Не понятно. И вместе с тем становится легко. — Минами-кун? — Да?       Искорки любопытства и какого-то волнения так легко заметить в глазах Кенжиро. Кажется, еще чуть-чуть — и он начнет просить прощения. Вот только за что? — Ты будешь моим тренером?       Секунды растягиваются на вечность. К волнению во взгляде Минами примешивается еще и глубокий шок и непонимание. — В… в каком смысле? — он хлопает глазами, как наивный пятилетка. — В прямом, — спокойно ответил Юри. — Я хочу всем официально заявлять, что ты — мой тренер, и моя олимпийская программа поставлена в основном благодаря тебе. — Ты преувеличиваешь, — замахал руками блондин. — Я ведь почти ничего не сделал! — Неправда, — покачал головой Кацуки. — И ты это прекрасно знаешь. Так что, ты согласен?       Вот так сюрприз. И откуда в нем только взялась решительность? Отродясь же было не слыхать, не видать. Юри и сам был немало удивлен. — Я… эм… ну, если ты так сильно хочешь… — Я хочу. Но давить на тебя своим мнением у меня нет желания. Просто скажи мне, как сам чувствуешь.       Когда Кенжиро прячет смущенно взгляд, он так похож на девочку. Это так чертовски прелестно, что в такие моменты Юри хочется обнять его и… поцеловать?       Кацуки тряхнул головой. Что это с ним? Он и в самом деле захотел?.. Да ладно?! Минами сидит так близко, меньше чем на расстоянии вытянутой руки. Дотронуться до него ничего не стоит. Так может?.. — Конечно, семпай. Я готов сделать что угодно ради…       Обрывок фразы теряется, пойманный чужими губами. Нагретый солнцем песок теперь в волосах. А там, где синее небо, Минами видит его. И сияние карих глаз, за которое можно отдать всё на свете. ***       Ее воротит от этого запаха. Как вообще раньше она могла это есть?! Яичница? Да?! — Фу-у-у-у-у!       Мила морщится, зажимая пальцами нос, отодвигается на стуле так поспешно, как будто собралась добраться до Камчатки спиной вперед. — Хэй, между прочим, это мое коронное блюдо!       Юрий обиженно оттопырил губу, смахивая ножом с разделочной доски нарезанные помидоры в сковороду. Потянувшись к маленькой миске слева, он взял горсть натертого сыра и посыпал им сверху свое незамысловатое блюдо. — Я-де буду эда ездь! — замотала головой Бабичева. — Бедя дажнид!       Виктор, сидевший за тем же столом на кухне, расхохотался. — Кажется, тебя только что опустили как повара, Юрий, — он весело посмотрел на Плисецкого. — Может, мне тоже это не есть? Я слышал, у беременных нюх, как у служебных собак!       Ответом Виктору был не самый приличный жест. — Ай-яй-яй, — цокнул языком Никифоров. — Хотя смотри — кажется, Зевс вполне готов продегустировать твою стряпню.       Пес, крутившийся у ног хозяина, вилял хвостом со скоростью пропеллера самолета - как еще не взлетел? Юрий развернулся и, опираясь пятой точкой о каменную столешницу, скорчил рожу, передразнивая присутствующих. — Ой-ой-ой, какие гурманы собрались. Один тут на измене, что его отравят, а другая в интересном положении. Не хотите — и не надо. Нам больше достанется.       Наклонившись, Юрий почесал за ухом у Зевса и тут же услышал: — Руки помыть не забудь. — Интересно, беременные всегда такие зануды? Или только на третьем месяце?       Плисецкий ворчал и всячески показывал свое негодование. Но это было скорее игрой. Он впервые за долгие годы чувствовал себя по-настоящему счастливым и довольным жизнью. И боялся только одного: чтобы это счастье не оказалось слишком зыбким и не разрушилось внезапно в один момент, оставляя только пустоту и мрак. Если бы Юрий молился богу, он просил бы, чтобы каждый день был похож на этот.