Пепел Агапе: Корея 2018

      Семь утра. Семь грёбаных часов утра. Что за нелюдь может звонить ему в такое время, да еще и на домашний?! — Я не знаю кто ты, но будь проклят… — пробормотал Юрий, утыкаясь лицом в подушку.       Виктор, обнимавший его одной рукой за талию, прижался к Плисецкому плотнее, касаясь носом шеи возлюбленного, и сонно пробухтел: — От всей души надеюсь, это не обо мне…       Юрий улыбнулся. — Очень смешно, седовласка. Проклясть Дьявола невозможно.       Никифоров вздохнул, а потом потянулся и зевнул, приоткрывая глаза и поглядев на Плисецкого. — А вот это уже обидно, — заметил он, приподнимая голову и подпирая висок кулаком.       Аппарат на тумбочке продолжал звонить. Юрий уже миллион раз пожалел о том, что вообще решил установить домашний телефон. Наконец, потеряв всякое терпение, он приподнялся на подушке, протянул руку и, приложив трубку к уху, рявкнул: — Приёмная Сатаны!       Услышав то, что говорил кто-то на другой стороне провода, Плисецкий нахмурился, а потом прорычал: — Да вы там совсем озверели уже?! Звоните в семь утра! Откуда вообще взяли мой номер?! Нет, я не буду отвечать на ваши ссаные вопросы! Почитайте любой журнальчик и найдете ответы. Все спрашивают одно и тоже! Я уже сказал, что не женюсь на Бабичевой! Адьос!       Бросив трубку, Юрий потёр переносицу, а потом повернул голову и поглядел на Виктора. Пятикратный чемпион слабо улыбнулся, после чего чмокнул Плисецкого в плечо. — У меня есть предложение, — спокойно сказал он.       Юрий цокнул языком. — Неа, на тебе я тоже не женюсь.       Засмеявшись, Никифоров поднялся, нависая над Плисецким и, приблизив свое лицо к его, прошептал: — Какая жалость. А я уже и платьице присмотрел… Для тебя.       Получив слабый тычок в лоб кулаком, Виктор снова хохотнул и, тряхнув челкой, склонил голову набок. — Думаю, стоит отключить домашний, хотя бы на ночь. А вообще, раз речь зашла о доме, хочу у тебя кое-что спросить. Давно собирался, да всё никак не решался.       Юрий поджал губу и несколько настороженно посмотрел в глаза Никифорова. — О чём это ты?       Плисецкий терпеть не мог эти странные вступления. Они заставляли его думать, что сейчас речь пойдет о чем-то очень и очень неприятном.       Потирая шею и немного неловко улыбаясь, Виктор продолжил: — Раз уж мы все равно живем под одной крышей больше полугода, я подумал, что, возможно, мне следует продать свою квартиру и окончательно переехать к тебе.       Неожиданно. Хотя, с другой стороны, вполне ожидаемо. Плисецкий удивился, и это отразилось на его заспанном лице. — Если хочешь, — Никифорову, кажется, стало немного не по себе, — я куплю соседнюю квартиру. Мы можем… хм… снести стенку между ними.       Закрыв глаза, Юрий откинулся обратно на подушку и проворчал: — Ты какой-то придурок порой, честное слово.       Виктор удивленно хлопал глазами. Это что, отказ? — И так спишь со мной в одной койке, балбесина. Места тебе мало, что ли? Так живи. Подпишем бумажки, если уж боишься, что тебя выгонят. А со своей квартирой делай, что хочешь, хоть гастарбайтерам сдавай. Нахрен она тебе теперь нужна?       Юрий почувствовал, как на его грудь легло теплое стройное тело. Открыв глаза, он увидел напротив веселое лицо Виктора, а спустя еще пару секунд чужие губы прижались к его губам. Обвив руками талию Никифорова, он скользнул своим языком по его, отвечая на поцелуй, и подумал о том, что еще никогда такое раннее пробуждение не было для него настолько приятным. — Всё, что мне нужно — это только ты… ***       Оставалось совсем немного. С каждым прожитым днем Юри всё сильнее волновался, и ничто не могло умерить этого. Ни постоянные тренировки, начинавшиеся с восходом солнца (а порой и до него), заканчивающиеся поздно вечером. Ни поддержка родных и близких. Ни даже Минами, смотрящий на него сияющими глазами, полными абсолютной уверенности в победе возлюбленного. Всякий раз, как только они ложились спать, как только просыпались в одной постели, Кенжиро тепло шептал ему на ухо: «Доброе утро, самый лучший на свете» или «Сладких снов, мой чемпион». Это было так приятно, согревало его душу, и Юри не мог начинать или заканчивать свой день без улыбки. Но всё равно, хоть он и скрывал это, в душе у него бушевала буря эмоций и чувств. И чаще всего ураганом внутри проносилось сомнение в собственных силах, ведь он никогда не стоял на самой высокой ступени пъедестала на крупных соревнованиях. А теперь вот хочет замахнуться аж на Олимпийское золото. Ну разве не глупость? — Я заварил сегодня особенный чай.       Минами поставил на столик перед Юри поднос с заварником и двумя чашками. Солнечно улыбаясь, он посмотрел в лицо Кацуки. Но, заметив выражение Юри, он немного расстроенно спросил: — Всё в порядке, Ю-кун?       Кажется, он начал привыкать к тому, как Кенжиро называет его теперь. Через месяц после того, как они решили встречаться, Минами робко попросил разрешения так обращаться к Кацуки. Само собой, тот не смел ему отказать — настолько это было мило.       Покачав головой, Юри улыбнулся. — Нет, что ты, я просто не выспался.       Теперь лицо Кенжиро из расстроенного стало виноватым. — Я должен был настоять на отдыхе. Ты загоняешь себя. Так нельзя. Прости, это моя вина.       Кацуки удивился. Накрыв своей ладонью ладонь Минами, он мягко ответил: — Тебе не за что извиняться, ведь я сам этого хотел. — Но ведь я же твой тренер, — возразил Кенжиро, сплетая свои пальцы с его. — Давай съездим куда-нибудь на неделю? Или хотя бы просто будем ставить будильник на час или два позже, если ты не хочешь уезжать? — Мы не можем себе это позволить — до открытия Олимпиады осталось меньше месяца. Каждый день без тренировки может обернуться провалом.       Ответить на это Минами было нечего. Теперь, вдобавок ко всему, он почувствовал себя идиотом: кто может предложить поехать отдохнуть в преддверии такого события? Какой из него тренер? — Так что это за чай?       Встрепенувшись, Кенжиро снова поглядел в лицо Юри и заметил, что тот ободряюще улыбается ему. Подарив не менее добрую улыбку в ответ, Минами приподнял чайник и, разливая по чашкам ароматный напиток, объяснил: — Это чай с высокогорными травами. Неделю назад я позвонил своей бабушке и попросил собрать немного для тебя. Он не только очень вкусный, но и придает заряд бодрости и сил. Попробуй.       Подвинув чашку поближе к Кацуки, Кенжиро поставил чайник обратно на поднос. Юри выглядел немного растерянным: он, конечно, привык к тому, что Минами всеми силами заботится о нем и поддерживает, но всё же этот парень умел его приятно удивлять. Когда Кацуки подумал об этом, он вспомнил, что человеком, удивлявшим его чаще остальных, раньше был…       Как странно. Сейчас, ощущая ладонями тепло чашки и погрузившись в воспоминания о том, кто покинул его, Юри вдруг понял, что ему не больно. Как будто дыра в груди, которая, казалось, не затянется никогда, вдруг стала размером с игольное ушко. Она вроде бы есть, но настолько незначительна, что про нее часто забываешь. И Кацуки забывал. Точнее — не вспоминал. Все реже в памяти воскресали синие глаза, бархатистый голос и волосы цвета серебра. Всё хуже вспоминался запах идеального тела, его прикосновения. Нет-нет, он не забудет всего этого никогда в привычном понимании. Такое из памяти не стереть. Но где-то там, в самом сердце, больше не щемит так больно. Больше не возникает постоянный вопрос «почему?». Быть может, Юри просто нашел на него ответ?       Он делает глоток и закрывает глаза. Душистый аромат как будто заполняет не только его обонятельные рецепторы, но и в принципе всё тело от кончиков пальцев на ногах до темени. И кажется, что даже дышать стало легче, а воздух вокруг приобрел морозную свежесть. — Ты угадал…       Он глубоко вдыхает, снова делает глоток и открывает глаза. — Это действительно особенный чай.       Расцветая в улыбке, Минами смущенно кивает и отводит взгляд. — Я хотел, чтобы ты ощутил вкус моего детства. — Не знаю точно, каким оно было, но мне кажется, что очень счастливым… ***       Выходить из машины непросто. Интересно, как бы сделала это, не подай ей Юрий руки и не придержав, когда она поднималась? — Я похожа на колобка, — ворчит Мила, оглядевшись по сторонам и ища глазами знакомое здание из красного кирпича.       Трое мужчин, стоящих рядом с ней, обменялись многозначительными взглядами. — По-моему, беременные женщины воруют друг у друга фразы, — заметил Отабек, усмехнувшись. — Хах, а ты-то откуда знаешь? — весело поинтересовался Юрий, приобнимая Бабичеву одной рукой, чтобы она ненароком не поскользнулась: на улице уже стало холодать, и многие тротуары покрылись льдом, несмотря на то, что от него всячески избавлялись. — О, точно, ты ведь из большой семьи! — улыбнулся Никифоров, подходя к Миле с другой стороны и протягивая руку. — Я тебе завидую: всегда хотел, чтобы у меня был братик или сестрёнка.       Перед мысленным взором Алтына тут же пронеслась орава Викторов лет пяти. И все шумели, смеялись, чуть ли не на ушах стояли. Казах снова усмехнулся: одного Никифорова миру хватает с головой.       Сегодня Бабичева планово ложится в стационар перинатального центра. Ее беременность проходит не без проблем, и она нуждается в надзоре врачей. Но даже если б всё было гладко, это нисколько не помешает: восьмой месяц только-только закончился. Мила уже так ждет встречи с малышом или малышкой, что так сильно пинается в ее уже довольно большом животе. Они с Юрием решили, что не будут узнавать пол до самых родов, сочтя, что так будет даже интереснее. — Я бы хотела полететь вместе с вами, — в который раз огорченно повторяет девушка, снова оглядев своих спутников, — и посмотреть ваши выступления вживую.       Утешать расстроившуюся будущую маму было особо нечем: так рисковать здоровьем ее и малыша из-за перелётов никто не мог и не хотел, она это прекрасно понимала. — Зато дядя Витя привезет малышу золотую медаль, — засмеялся Никифоров. — Да щас! — фыркнул Юрий, вместе с ним и Отабеком помогая девушке подняться по ступенькам на крыльцо. — Дядя Витя будет, рыдая, переплавлять свои медальки на погремухи.       Казах закатил глаза. — Вы что, всё еще не отказались от своего дурацкого пари?       Бабичева согласно закивала. — Ключевое слово — «дурацкое». Послушали б умного человека, раз мое мнение вам не катит.       От неожиданной поддержки Отабек даже немного смутился и едва заметно улыбнулся, но ничего не сказал. Открыв дверь перед всеми троими, он отошел в сторону, дожидаясь, пока они войдут в здание, а затем направился следом.       Виктор и Юрий переглянулись, но как-то странно молчали. Наконец, не выдержав напряжения, Плисецкий пробормотал: — Я своих слов назад не беру.       Никифоров закусил губу и вздохнул, отпуская руку Милы и поглядев на Алтына. Плисецкий же вместе с Бабичевой направился к стойке регистратуры. Подойдя к казаху чуть ближе, Виктор сказал так, чтоб слышал только он: — Я поддаваться не собираюсь никому. Но в такой ситуации был бы даже рад проиграть тебе.       Отабек понимающе поглядел в глаза пятикратного чемпиона и, положив руку ему на плечо, улыбнулся: — Вы с Юрием должны выложиться на полную. А то блеск золота на моей груди не будет таким ярким. ***       Коридор. Коридор. Снова коридор. Этот отель словно лабиринт. Вот, наконец, и лифт. Первый этаж, стойка портье. Юри собирался поинтересоваться, когда же их с Минами, наконец, переселят в другой номер. Из-за какой-то ошибки в бронировании их привели в одноместный номер, абсолютно непригодный для проживания двоих взрослых людей. Сам Кенжиро остался там, поскольку его до сих пор подташнивало: авиаперелет для него оказался непростым испытанием. Кажется, земля была для Минами куда предпочтительнее, чем небесные просторы. — Мы приносим вам свои извинения, — сказала девушка за стойкой, немного растерявшись. — Я обязательно распоряжусь, чтобы с этой проблемой разобрались как можно скорее. Но из-за большого количества постояльцев это займет некоторое время.       Приехали. — Сколько примерно? — уточнил Юри, уже не зная, чего ожидать.       Администратор мысленно прикинула, а потом с сомнением выдала: — Около получаса, я полагаю.       Кацуки вздохнул: такое начало казалось ему недобрым знаком. Чёрт, а ведь послезавтра открытие Олимпиады! Вдруг за это время с ним или Минами случится что-то плохое?       «Успокойся, Юри, хватит себя накручивать», — он мысленно одернул себя. Что за дурацкая привычка раздувать из мухи слона? Это всего лишь маленькое недоразумение, а он уже разволновался так, будто олимпийским факелом сжег целую деревню. — Хорошо, — обреченно выдохнул он. А что ему еще оставалось? — Я подожду в номере. — Мы позвоним туда, как только проблема решится, — кивнула девушка. — Еще раз приносим свои извинения за неудобства.       Кацуки выдал в ответ что-то нечленораздельное и, развернувшись, направился в сторону лифтов. Хотелось принять горячую ванную и упасть спать. В идеале — на целые сутки. Но так не получится. Может, стоило тогда принять предложение Минами о недельной поездке? Жаль, что время нельзя отмотать назад, но…       Ему показалось, что всё вокруг если не остановилось, то замедлилось в сотни раз. Все звуки, движения стали тягучими, как подсохшая смола. Двери лифта разъезжаются в стороны, Юри видит швейцара, одетого в стандартную форму отеля, а сразу за ним… — Виктор… — сорвалось с губ когда-то самое дорогое его сердцу имя.       Эти синие глаза с хитрыми искорками в глубине смотрят так удивленно. Но это продолжается только мгновения. Первый шок от встречи проходит так же внезапно, как и появляется. В самом деле, они оба знали, что им придется встретиться в этом городе так или иначе. Но ведь все-таки не виделись уже довольно долго…       Никифоров смотрит в упор, все также держа одну руку в кармане, а затем чуть склоняет голову, отчего серебристая челка слегка всколыхнулась. Голос, который Кацуки никогда не сможет забыть, доносится мягкими нотками до его слуха. — Здравствуй, Юри.