Пепел Агапе: Корея 2018

      Они стоят друг напротив друга. Юри кажется, это — тот самый день, когда Виктор спросил у него, не желает ли Кацуки совместное фото. Никифоров всё также прекрасен, и вокруг него чётко ощущается аура настоящей живой легенды. Он — как недостижимое светило, далёкая звезда, которая при этом находится на расстоянии протянутой руки. — Здравствуй, Виктор, — кивает Кацуки, пытаясь улыбнуться в ответ. Получается плохо: остатки тоски на дне души сквозняком проникают в сердце. Это не больно, это… как-то иначе. — Рад тебя видеть, — чемпион улыбается, но держится на расстоянии.       Как непривычно. Они снова встретились, но даже не прикоснулись друг к другу. Ни объятий, ни рукопожатия, ни даже дружеских хлопков по спине. При всем этом у Юри нет ощущения чего-то неправильного. Наверное, так и должно быть? — Я тоже, — Кацуки кивнул, но внутренне усомнился в своих словах. Действительно ли он рад видеть это лицо, эти глаза, слышать этот голос? — Э-э-э-э-эм… давно приехал? — Вчера вечером, — повел плечом Никифоров. — А ты? Только регистрируешься?       Почему-то так неловко. — Н-нет. Просто разговаривал с администратором. Там что-то напутали и поселили нас с Минами в одноместный номер.       Услышав о Кенжиро, Виктор практически не изменился в лице. Лишь только улыбка стала чуть более… блёклой, что ли. Кажется, ему до сих пор не особо приятны любые упоминания о тренере Кацуки. — Оу, очень досадно. Надеюсь, вопрос уже разрешился? — Виктор сунул в карман и вторую руку.       Это чистая вежливость? Или его действительно интересуют дела Юри? Японец мысленно перебирал возможные варианты, и вдруг, как по щелчку, где-то в недрах сознания его собственный голос произнес: «Какая разница?». Вот так, напрямую, немного озадачивая. — Да, в течение получаса пообещали исправить…       Они молча смотрели друг на друга еще почти с минуту. Молчание становилось все более напряженным. И, кажется, общество стоящего напротив начинало тяготить каждого из них. Хотя, пожалуй, это будет неверное определение. Нет, не было отвращения, презрения, злости, обиды или чего-то такого. У обоих — и у Виктора, и у Юри — на сердце ощущалось также, как когда, к примеру, приезжаешь на места, где ты вырос, или где прошли какие-то важные моменты твоей жизни. Это не стереть никогда. Оно навсегда становится частью тебя самого. Но ты понимаешь, что время неумолимо движется вперед, и на этом свете меняется абсолютно всё. Даже камни со временем разрушаются, даже звезды когда-то взрываются и гаснут. Что уж говорить о людях и их отношениях? Всё проходит. Каким бы ни было — плохим или хорошим — оно остается за чертой настоящего. И поможет тебе в будущем, но только косвенно, как пережитый опыт.       Глядя друг другу в глаза, каждый из них понимал: ОНИ остались в прошлом. И что бы ни происходило, в памяти и сердце останется только самое хорошее, теплое и светлое. — Стоим здесь, как два странных столба, — наконец, выдохнул Виктор, тихо рассмеявшись.       От этой фразы Юри почему-то стало легко. Как будто груз упал с плеч, можно выпрямиться и идти дальше. Это не далёкая звезда Виктор Никифоров. Это человек. Живой, чувствующий, готовый, наверное, на безрассудные поступки, глупые шутки, способный испытывать радость и печаль. И тот, кто тоже пойдет вперед. Своим путём, отличным от жизненного пути Юри. Этот миг настал. Они могут отпустить друг друга. — Я хочу сказать кое-что, если ты не против, — мягко сказал Кацуки, улыбнувшись Никифорову. Это так просто и сложно одновременно. Но необходимо. — Конечно, — от Виктора веет теплом и дружелюбием. Он внимательно слушает, склонив голову немного набок. — Я рад, что мы с тобой знакомы. Ты принес в мою жизнь много счастливых моментов, радости, нового и необыкновенного. Я благодарен тебе за это…       Вот так-так: на лице Никифорова поначалу отражается растерянность, как у ребенка. Но это вскоре проходит, и он снова улыбается. Вздохнув, спокойно и четко он отвечает: — Даже не знаю, что добавить в отношении тебя, Юри. Ведь я тоже рад, что линии жизни так пересекаются, и она дарит тебе встречи, которые оказываются по-настоящему ценными. Встречи с тобой — это моё ценное.       Шагнув к Кацуки, Виктор крепко обнял его. Склонив голову к уху Юри, он прошептал: — Спасибо тебе…       Кацуки кладет руки на его талию и прижимается к груди чемпиона. Он понимает, что это, возможно, в последний раз. Слезы катятся по щекам, но на душе вдруг становится так легко, так радостно. — Спасибо… — эхом отзывается Юри. ***       Столько раз Юрий мысленно представлял этот день, но всё оказалось гораздо волнительнее, чем он предполагал. Виктор, идущий рядом, пытается говорить что-то ободряющее, временами шутит, но Плисецкий слышит только половину сказанного, да и то мозгом это плохо воспринимается. В голове раз за разом прокручивается его программа. Сегодня станет известно, на чьей груди засияет олимпийское золото. Юрий чувствует тепло: Никифоров взял его за руку и заставил остановиться. Встав с ним у стены, Виктор посмотрел в глаза возлюбленного и ласково улыбнулся: — Знаю, ты сейчас целиком сосредоточен и весь в себе, но всё же… Сегодня я тебе не соперник. Для всех остальных — да. Но не для тебя.       Когда до Юрия дошел смысл сказанного, он нахмурился: — Ты офигел, седовласка?! Поддаваться вздумал?! Я же ради этого!..       Он замолчал, видя, как Никифоров закрыл глаза и покачал головой. — Я не могу и не хочу поддаваться тебе. Я говорю о том, что ты для меня — самый близкий и родной человек на свете. И даже когда ты будешь блистать на льду, мне бы хотелось, чтобы ты помнил об этом… Я люблю тебя…       Положив ладонь на щеку Юрия и погладив ее, Виктор подошел вплотную к Плисецкому и нежно поцеловал его в губы. Два чемпиона, забыв на минуту обо всем на свете, дарили друг другу нежность и заботу. Юрий обнял Никифорова за шею, жадно отвечая: это то, чего ему так не хватало в такой ответственный, важный день. — Господи, вы всегда такие мерзкие или только мне «везет» это видеть?       Они отстраняются друг от друга и поворачивают головы в одну сторону. Глядя на них с самым искренним отвращением, на которое только способен, там стоит Джей Джей. За его спиной — явно шокированные зрелищем, его тренер и хореограф, молча хлопают глазами, приоткрыв рты. Какая-то сцена из дурацкого фильма.       Отпустив Виктора, Плисецкий окинул взглядом Леруа и, громко фыркнув, ответил: — Твоя рожа мерзкая, и ничего — как-то живешь.       Не дожидаясь очередной оскорбительной реплики, Юрий вместе с Виктором развернулся и продолжил путь к ледовой арене. Только что откатал фигурист из Германии. Следом за ним должен выступать Отабек, надо успеть к началу. — Джей Джей, твой выход через…       Канадец так грозно зыркнул в сторону своей команды, что те невольно съежились и не решились проронить больше и слова. Невыносимая боль каленым железом выжигала всё внутри. Как?! Почему?! Почему эти двое вместе?! Почему они так нежно целуют друг друга?! Почему не он на месте Виктора?! Почему не его шею Юрий обвивал руками пару минут назад?!       Ничего. Еще не вечер. Сегодня, когда он выступит лучше всех и возьмет олимпийское золото, этот чертов грубиян, наконец, поймет, что ошибся в своем выборе. У Джей Джея не было в этом никаких сомнений. Он ведь Король. ***       На нем синий камзол. Его волосы немного растрепаны, как порывом ветра. Он выезжает в центр арены и видит озадаченные лица зрителей — они не знают, чего от него ждать. Взгляд Отабека немного колючий, как всегда. Но сейчас, когда первые ноты музыки раздадутся здесь, на арене, всё изменится.       Его имя — Жан-Батист Гренуй. Его судьба — быть гением и чудовищем одновременно. Что ж, раз такова идея Бога или, может быть, Дьявола — пусть будет так.       Как только свет чуть-чуть приглушается, а тревожно-прекрасная музыка по нарастающей накрывает волной зрителей, он трогается с места. Теперь в этих темных глазах — просветление. Но оно пока еще скрыто от всех остальных. Он ищет Её. Она станет его ключом к вратам рая.       Тройной аксель-ойлер он выполняет идеально. Аплодисменты коротки, потому что это только начало, а никто не хочет пропустить и мгновения. Он запускает руку в карман и выбрасывает из него цветок. В другой — и на лед падают лепестки алых роз. Ему не нужен аромат обыкновенного цветка — он должен отыскать самый прекрасный и самый восхитительный цветок на свете.       Душа Гренуя мечется. Хотя он сомневается, что она вообще у него есть. Впрочем, какое ему дело? Его обоняние уникально, а духи будут идеальны и сведут с ума весь мир, заставив обожать его.       Он заходит на новый круг, разгоняется. Каскад аллей-тройной риттбергер. Вот такого уж точно никто не ждал. Жан-Батист удивляет, до поры оставляя свое имя в тайне.       Кто ищет, тот всегда найдет — разве не так говорится? Он закрывает глаза, отдаваясь ощущениям. Ему не важно, как Она выглядит. Он узнает Её по тонкому шлейфу аромата. Идеальный цветок должен пахнуть идеально. Так что зрение не играет роли в его поисках.       Внутренний Аксель. Снова. И снова. И снова. Не делая между ними и секундного перерыва. Он плавно взмахивает рукой, касается ладонью лица. Она здесь, где-то рядом. Его роза.       Кружась и забыв о том, что на него смотрят сотни глаз, он вдруг останавливается, и его взор приобретает вдохновленность. Она перед ним. Прекрасна во всех проявлениях. И он следует за ней, как за ускользающим виденьем. Она же убегает, придерживая подол платья изящными бледными ладонями. Бросив на него манящий, но встревоженный взгляд, Она скрывается за поворотом лабиринта цветов.       Он не может утратить ее, едва обретя. Разгоняется в безмолвном стремлении. Каскад из четверных, выполненных безупречно, а сразу за ним — дорожка шагов. Он петляет, поворачивает то в одну сторону, то в другую. Идеальная роза надеется скрыться, но он уже почувствовал этот аромат. И настигает ее.       В его руке — белоснежный платок. В другой — маленький флакончик. О, если бы люди знали, что таится под крышечкой…       Капля на ткань. Взмах рукой. Он приближается к центру и выполняет вращение Бильман. Платок в его руке кружится вместе с ним. Вы почувствуете. Аромат рая. Аромат любви. Аромат безграничного счастья.       Свет становится ярче и устремлен на него. Он признан невинным. Он провозглашен Ангелом. Хоть от него этого никто не ожидал. *** — Нет, ты только посмотри на этого козла!       Юрий, хлопнув Отабека по спине, громко рассмеялся. Виктор, стоявший в паре шагов от них, улыбнулся, глядя на ушедшего с арены пять минут назад Алтына. — Я-то думал, ты простой, как валенок, а в тебе, оказывается, столько всякой херни!       Слова могли бы показаться обидными, но Отабек знал Плисецкого не первый год и прекрасно понимал, что это у него такая своеобразная похвала, поэтому только улыбнулся в ответ, отобрав у Юрия бутылку с минералкой. — Я в хорошем шоке, скажу честно, — Виктор подошел к Алтыну и протянул ему руку, которую тот, усмехнувшись, пожал. — В который раз убеждаюсь, что ты достойный соперник.       Через плечо друга Плисецкий замечает Леруа, стоящего метрах в шести. Тот брезгливо кривится, косясь на всех троих. Юрий растянулся в издевательской ухмылке. Он уверен — тупорылый канадец сейчас просто завидует Отабеку, которому все трибуны аплодировали стоя несколько минут. «Что, сука, съел? Твоя павлинья программа с этим даже не сравнится». Оказывается, злорадство — это очень приятное чувство. Хоть и неправильное.       Телефон в кармане куртки завибрировал. Юрий очень удивился — кто может звонить ему, да еще в такое время? Достав смартфон, он поглядел на экран, и его лицо немного вытянулось. «Мила» — гласили буквы поверх телефонного номера. Проведя пальцем по экрану, Плисецкий, сопровождаемый недоуменными взглядами Отабека и Виктора, приложил трубку к уху.       Он не успел даже слова сказать, как до его слуха тут же донеслось всхлипывание, перемешавшееся с глухими рыданиями. А потом знакомый голос почти прошептал: — Юра… Юра…       Его сердце как будто остановилось, а потом тут же ускоренно заколотилось. — Что? Что такое?! — он даже не заметил, что почти выкрикнул это. Двое рядом с ним подошли ближе и насторожились. — Я… я рожаю… — она снова всхлипнула, а потом Плисецкий услышал треск и стук, а после — громкий крик. — Мила?..       Какого черта происходит?! Почему, почему сейчас, ведь до назначенного срока почти три недели?! — МИЛА!       Забыв обо всём, теперь уже он крикнул во весь голос. Но услышал только новые шумы, а после — противный звук сигнала, говорящий о том, что связь оборвалась. — Какого?!..       Он снова и снова нажимал на «перезвонить», но трубку никто не брал. А потом и вовсе голос оператора повторял «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».       Сорвавшись с места, Юрий побежал к коридору, ведущему с арены. Все смешалось перед глазами, в мыслях вообще был абсолютный бардак. Он не понимал, что происходит, но знал лишь одно — где-то там, в тысячах километрах отсюда страдает та, что должна стать матерью его ребенка. — ЮРИЙ! СТОЙ! ЮРИЙ!       Его во второй раз за день схватили за руку и развернули к себе. Виктор смотрит на него так, словно увидел что-то настолько шокирующее, что не сравнить ни с чем другим. — Что случилось?! Что с Милой?!       Отабек, на ногах которого всё еще были коньки с чехлами на лезвиях, только сейчас поспешно подошел к ним и выглядел не менее встревоженным.       Он дышал так часто и оглядывался по сторонам, будто что-то ища. Две прохладные ладони обхватили его лицо, заставляя посмотреть в синие глаза напротив. — Она… она рожает. И я не знаю, что там… кажется… — ему не хватало воздуха. — Там случилось что-то плохое! — Почему ты так решил?! — беспокойство Никифорова стремительно нарастало, передаваясь и стоящему рядом Отабеку. — Она закричала, а потом, кажется… Блять! — Юрий всплеснул руками и дернулся. — Я должен быть там!       Он снова развернулся и побежал. — Я с тобой! — крикнули ему вслед.       Остановившись, Плисецкий обернулся и, в останавливающем жесте выставив вперед раскрытую ладонь, покачал головой. — Нет! Ты остаешься!       На лице Виктора четко отразился немой вопрос «почему?». — Ты должен доказать этому канадскому пидору, что он ебучий неудачник! И мне — что не старая рухлядь! И вообще всем!       Это было настолько необыкновенно. Два человека в другом конце коридора замерли, шокировано уставившись на Юрия. И, может, Виктор бы возразил, но то, что сказал Плисецкий, прозвучало настолько повелительно и бескомпромиссно, мотивирующе и воодушевленно, что Никифоров в тот момент видел перед собой настоящего взрослого мужчину. И не только по паспортным данным, но и по состоянию души. Такого, против которого идти бесполезно. Такого, который чертовски прав, что бы он не сказал. — Обещай мне, седовласка?!       Зеленые глаза сверкают несгибаемым упрямством, решительностью и уверенностью. Ожиданием ответа. — Хорошо, — выдохнул пятикратный чемпион. — Я обещаю.