Пепел Агапе: Корея 2018

Жди меня, и я вернусь. Только очень жди. Жди, когда наводят грусть Желтые дожди… (Константин Симонов «Жди меня». Отрывок)

      До вылета целых два часа. Еще сорок минут он топчется по терминалу из одного конца зала в другой, провожаемый взглядами охраны. Но шло бы оно всё на хрен. Вращая в руке телефон, поглядывая на него чуть ли не каждые три минуты, Юрий вслушивался, как сторожевая собака, в каждый, даже самый тихий, самый мимолетный звук. Он звонил уже много раз, но всё время слышал одно и тоже — «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия Сети». Это напрягает всё больше и больше, хочется на кого-нибудь наорать, но вместе с тем противно даже смотреть на окружающих людей. Юрий зол. Юрий раздражен. Юрий беспокоен. Юрий встревожен. Юрий просто сходит с ума.       Бывает так, что ожидаемое вдруг становится неожиданным. Так вышло и на этот раз: телефон в ладони сначала завибрировал, а потом звук рингтона донесся до слуха Плисецкого, заставляя едва заметно вздрогнуть. Быстро проведя пальцем по экрану, Юрий приложил трубку к уху. — Мила?! Мила, это ты?!       Сдавленный хрипловатый голос кажется поначалу незнакомым. — Да. Да, это я… — Как ты?! — Плисецкий и не замечает вновь, как повышается тон его голоса, и охрана начинает не очень добро поглядывать на него. — Немного лучше. Но всё равно очень больно, — почти шепчет будущая мама. — Ты… — о, как же это сложно. — Ты уже?.. — Почему так трудно произнести это слово? — Нет. Я хотела тебе рассказать… — она шумно выдыхает в трубку, а потом сдерживает стон. — Наш малыш, он повернут боком. И его сердечко бьется хуже. Я не смогу родить его сама…       Юрию показалось, это его сердце затихло, почти останавливаясь. Что всё это значит?! Он задает ей этот вопрос. — Мне будут делать кесарево. Я уже подписала согласие. — Это опасно? — тут же выдыхает он, сжимая кулак так, что ногти впиваются в кожу.       Мила снова всхлипнула. — Риск всегда есть. У меня нет выбора, я должна спасти нашего малыша, Юра!..       Она больше не в силах сдерживать эмоции и снова начинает плакать. Он слышит в трубке неровное дыхание и понимает, что сам близок к нервному срыву. — Пожалуйста… пожалуйста, Юра… — в перерывах между всхлипами шепчет она. — Скажи, что всё будет хорошо?! Скажи, и я поверю! Они все говорят, но я… я поверю только тебе… Пожалуйста!..       Юрий закрывает глаза и, набрав воздуха в грудь, собирается с силами. — Конечно, конечно всё будет хорошо! Я приеду, у меня уже скоро самолёт. Я… я принесу цветы, если захочешь! Какие тебе нравятся?! — снова повышает голос, но это получается само собой. Он просто пытается успокоить не только ее, но и себя, и это скорее защитная реакция на стресс.       Мила плачет еще сильнее, заставляя Юрия чувствовать себя каким-то козлом. — Я очень люблю белые лилии. — Хорошо, — тут же выдает Плисецкий, — я принесу тебе целую корзину! Ты только не реви, поняла?! Мы скоро увидимся. И увидим нашего сына или дочь. Тут же улыбаться надо, слышишь?!       Молчаливые всхлипы. — Баба? — он не называл ее так уже года три, наверное. — Ты слышишь?! — Д-да, — снова едва различимый шепот. — слышу. Я буду, буду улыбаться, когда ты приедешь. Я тебя… — она поправляется, — мы тебя очень ждём. — Я уже практически в пути. Всё будет хорошо, — мягко произносит он, чувствуя, как сжалось сердце. Грёбаные ученые, ну почему вы не изобрели телепорт?! — До встречи…       Мила кладет трубку, а Плисецкий еще долго смотрит на экран телефона. Стало спокойнее, но на такую микроскопическую долю, что она почти не ощущается. Когда же этот чертов рейс?!

***

      Шереметьево. Десять с половиной часов он был оторван от мира за пределами самолета. Юрий пытался поспать, но не потому, что ему хотелось — просто надеялся хоть ненадолго успокоиться. Надеялся, мозг во сне переключится на что-то идиотское и незначительное, и хотя бы руки перестанут так дрожать. Но не смог. И все эти часы с тоской смотрел в иллюминатор на плывущие под крылом авиалайнера облака. В голове столько всего сразу и одновременно так пусто. Мысли не формируются четко, кажется, будто в голове разговаривают сотни, тысячи людей, и каждый о чем-то своем. Их голоса смешиваются, не давая совершенно никакой возможности разобраться в этом шуме, гаме и выделить что-то одно. Если б можно было гаркнуть на них, чтоб все заткнулись, но и это не получается. Когда, наконец, Юрий оказывается в аэропорту Москвы, он тут же покупает билет до Санкт-Петербурга и узнает, что до ближайшего рейса всего полчаса. Оказавшись в местном терминале, Плисецкий набирает знакомый номер. Всё ведь должно было уже закончиться? Сколько обычно продолжается операция?       Он боится услышать снова это дурацкое «Аппарат абонента выключен…». И почти с облегчением вздыхает, услышав длинные гудки. Ну же, возьми трубку…       Первая попытка. Вторая. Третья. Четвертая. Да что за?!.. — Алло?       Какого хрена он слышит в трубке мужской голос?! — Э-э-эм-м… — Юрий растерялся, но буквально на секунду. — Дайте трубку Миле Бабичевой. — Боюсь, сейчас это невозможно, — как будто увиливая, отвечает незнакомый голос.       Что ты несешь, мудила? — Почему? — выплюнул Юрий, чувствуя, как начинает раздражаться и волноваться одновременно. — Мне надо срочно с ней поговорить. — А вы, простите, кем ей приходитесь? — интересуется невидимый собеседник.       С каждым новым вопросом этот разговор нравился Плисецкому всё меньше. Что там у них происходит?! Почему трубку взяла не Мила? — Ты сам-то кто такой? — огрызнулся Юрий. — Я ее жених (он счел, что так представиться будет эффективнее всего) и отец ребенка! — Меня зовут Александр Николаевич, я — акушер-гинеколог. — Что с Милой и ребенком?! — ему, в принципе, похрен, как зовут этого эскулапа. Для него он сейчас просто какой-то козлина, который треплет и без того расшатанные нервы. — У меня для вас две новости. Одна хорошая, а другая, к сожалению, плохая, — с явной неохотой отвечает акушер. — Мила Бабичева девять часов назад посредством кесарева сечения родила девочку. Вес — три килограмма двадцать восемь грамм. Состояние ребенка оценивается как удовлетворительное. Девочка переведена в отделение реанимации.       Юрий вцепился рукой в стойку рядом с собой, чтобы не упасть. Ноги подкашивались. У него родилась дочь! Он стал отцом! Но… — Что с Милой?! — почти выкрикивает Плисецкий, ощущая, как бешено колотится сердце. — Что с ней?!       Он услышал тяжелый вздох и мысленно уже оторвал голову этому докторишке. По всему телу проходит заметная дрожь. — Это плохая новость. В ходе операции выяснилось, что у Милы Бабичевой аллергия на кетамин и наропин, которые были использованы для наркоза. У нее началась анафилактоидная реакция с явлением бронхоспазма. Мы уже дважды пытались провести интубацию трахеи, но пока что безуспешно. Сейчас вентиляция легких поддерживается с помощью маски дыхательного респиратора, но это не слишком эффективно. На данный момент пациентка в коме в тяжелом состоянии.       Половину из сказанных слов Юрий не понял. Но до его сознания вполне дошло самое важное: Мила не может дышать сама, ей очень и очень плохо. И он должен как можно скорее оказаться рядом. Должен устроить всем в этом долбанном центре настоящий Ад, если они ничего не сделают, чтобы ей стало лучше. — Я скоро приеду, — прорычал он в трубку. — Рвите жопы, выворачивайтесь наизнанку, делайте что хотите, но Мила должна прийти в себя, ты понял?!       Выдержка у доктора, похоже, оказалась неплохой. В конце концов, состояние Юрия вполне объяснимо. — Сделаем всё возможное, — стандартно ответил акушер, и Плисецкий, окончательно взбесившись, сбросил звонок.       Оглядевшись вокруг, словно ища, кого бы разорвать на клочки, Юрий ударил кулаком по стойке и встретил испуганный взгляд девушки за ней. Поняв, что не стоит делать глупости и лучше сосредоточиться на том, чтоб как можно скорее оказаться в Питере, он направился туда, где тот же рейс, что и у него, ожидали другие пассажиры. — Ты ведь ждешь меня, рыжая? — прошептал Юрий. Но ответа, конечно, не получил. ***       Его улыбка сейчас была фальшивой. Но об этом знал только он сам. Оно и к лучшему. Все равно всем этим людям не надо думать о его проблемах. В этот самый момент для всех них он — Виктор Никифоров, олимпийский чемпион, звезда, возрожденная легенда и просто красивый мужчина. Тц, выходит почти как в комедии Гайдая. Вот только Виктору совсем не смешно.       Справа от него на ступеньке чуть ниже, стоит Отабек. На его груди сияет серебро. Он тоже пытается улыбаться, но у него выходит не очень хорошо. Никифоров видит в темно-карих глазах беспокойство, которое не скрыть, и прекрасно его понимает. О, сколько бы Виктор отдал, лишь бы оказаться там, где сейчас Юрий. Сколько бы отдал ради того, чтобы узнать, как там веселая обычно будущая мама, всё ли хорошо с малышом или малышкой. Но ему приходится стоять тут и делать вид, что он очень счастлив. Нет, конечно, Никифоров безусловно рад победе, своему возвращению на лёд. Но его приоритеты уже расставлены, и всё это оказалось не на первом месте. Кстати…       Юри стоит по левую руку от него, на ступеньке с цифрой «3». Держа в одной руке букеты, а другой приподнимая красивую бронзовую медаль, японец застенчиво улыбается, временами жмурясь от слишком внезапных и ярких вспышек фотокамер. Он очень мило выглядит, и Виктор, поглядев на него, тепло улыбается ему вполне искренне, получая такую же улыбку в ответ и усилившийся румянец на щеках.       Господи, как же хочется отбросить эти букеты, спрыгнуть с пьедестала, растолкать журналистов и просто убежать. До того, как понабежали представители прессы, он стоял прямо, гордо подняв голову. Видел, как поднимаются три флага. Слышал, как играет государственный гимн России. Но это — лишь потому, что так положено. Его тело было здесь, а душа, разум и сердце уже давно метались где-то далеко отсюда, разыскивая белобрысого зеленоглазого паренька в спортивной куртке российской олимпийской сборной.       Наконец, это закончилось. Он пытается как-то увильнуть от журналистов, идет в сторону выхода, но акулы пера только сильнее напирают, преграждают путь. Что, что же делать? — Беги, — слышится шепот возле уха.       Виктор поворачивает голову и тут же встречает взгляд понимающих темно-карих глаз. Отабек выступает вперед, делая вид, что это чисто случайно, поворачиваясь каждый раз так, что частично закрывает спиной Никифорова. Вот он, нужный момент! И олимпийский чемпион, ловко обходя одного журналиста за другим, скрывается из вида, провожаемый лишь взглядом удивленного Юри, который не мог не заметить такого «фортеля».       Он не знал, сколько времени прошло, но раз за разом пытался дозвониться до Юрия. И каждый раз автоматический голос оператора мобильной связи сообщал ему о том, что аппарат абонента вне зоны доступа. Будто копируя того, с кем сейчас не мог связаться, Виктор ходит по залу, пытаясь навести порядок в мыслях и успокоить растревоженное сердце. Его рейс только через шесть часов. Находиться в отеле невыносимо, здесь тоже плохо, но так хочется верить — что-то изменится, и он покинет эту страну раньше. Никифоров считает минуты про себя, но это не помогает. ***       Створки лифта, наконец, разошлись. Юрий выскочил в коридор, озираясь по сторонам, но искать нужную дверь не пришлось — вот она, одна-единственная, застекленная, с какой-то приклеенной бумажкой. Плисецкий даже не стал читать, что на ней написано, просто рывком потянул ручку на себя и вошел, внося за собой корзину, полную белоснежных цветов. — Где палата Милы Бабичевой?       Постовая медсестра хлопает ресницами, тупо глядя на Юрия. Кажется, в ее голове со скрипом крутятся ржавые шестеренки. Ну же, соображай быстрее! — А-а-а… туда только с разрешения врача… — Так позови его!       Ему плевать, что он хамит абсолютно незнакомому человеку, да еще и девушке. Ничто сейчас не волнует Плисецкого больше, чем дочь и женщина, которая подарила ему ее. Ради них он готов хоть Ленина из мавзолея притащить. — Я здесь.       Обернувшись, Юрий видит перед собой брюнета среднего роста. На вид лет тридцать пять, в очках. Аккуратно подстрижен, только вот бородка какая-то дурацкая. И, разумеется, в белом халате. Крепко сжимая в руке корзинку с лилиями, Плисецкий волком глядит на него исподлобья. — Я хочу видеть Милу и нашего ребенка, — коротко категорично бросает он, и в голосе фигуриста слышится «сейчас же». — Если будете вести себя более адекватно, вам разрешат пройти туда, — доктор поправляет очки на переносице. — Если меня не пустят туда, я как раз начну вести себя неадекватно, — парировал Юрий. — А сейчас я еще спокоен, уж поверьте.       О, этот эскулап даже не представляет себе, каких усилий Плисецкому стоит поддерживать хотя бы такое состояние. Он уже почти готов открывать дверь за дверью в длинном коридоре, лишь бы найти Милу. — Хорошо, — поджав губу, отвечает акушер. — Следуйте за мной.       Поморщившись, Плисецкий делает пару шагов и слышит за спиной: — А туда с цветами нельзя!       Зыркнув на медсестричку так, что у той сердце упало куда-то в район желудка, Юрий продолжил свой путь. Как ни странно, никаких замечаний по поводу огромного букета врач не сделал. Тем лучше. Мила хотела эти цветы, и она их получит, даже если начнется десятибалльное землетрясение.       Двери мелькают справа одна за другой. Наконец, доктор останавливается и открывает перед Плисецким одну из них. А он… Он не сразу смог сдвинуться с места, потому что уже увидел её.       Мила бледна, как полотно. Ее глаза закрыты, на лице маска, на руках установлены разные датчики, катетеры, куча мигающих и пищащих приборов стоит возле кровати. Это похоже на самый страшный кошмар. Только спустя несколько секунд Юрий решается войти. Акушер заходит следом, закрывая дверь. — Мы ожидаем ЛОР-врача для новой попытки трахеостомии. Надеемся, что он сможет нам помочь.       Юрий не отвечает ничего. Медленно подойдя к кровати, он ставит возле нее на пол корзину и берет руку Милы в свои ладони.       Поняв, что сейчас он здесь явно лишний, доктор с некоторой неловкостью говорит: — Я буду в коридоре.       Когда врач уходит, Юрий подвигает стоящий рядом стул поближе и садится у самой кровати. — Что ж ты не дождалась меня, глупая баба? — почти шепчет он, не замечая, как по щекам катятся слезы. — Ты ведь обещала улыбнуться мне, когда я приеду…       Наклонившись, он поднес ее прохладную, почти белую ладонь к губам и поцеловал. — Я припер тебе эти дурацкие цветы, а ты даже глаза открыть не хочешь. У нас родилась дочь, слышишь?! Ты слышишь меня, рыжая?!       Ничего не меняется. Ее глаза по-прежнему плотно закрыты. Юрий чувствует себя в этот момент таким беспомощным, таким ничтожным, что хочется кричать. — Я не хочу думать, что проклят. А все, кто дорог, покинут меня. Ты должна очнуться! Даже если не ради меня, то ради нашего ребенка! Я хочу, чтобы ты воспитывала дочь вместе со мной! Хочу, чтобы ты бесила меня своим дурацким смехом! Ты знаешь, как отстойно смеешься?       Плисецкий склоняет голову еще ниже, и его волосы касаются пальцев Милы. — Но я хочу… хочу, чтобы ты и дальше так смеялась… Очнись… Ты так нужна нам…       И снова нет ответа. У Юрия нет сил. Даже на то, чтобы поднять голову и снова взглянуть ей в лицо. Перед глазами мутно из-за слез, голова болит, но еще больнее внутри. Там все просто крошится от невыносимой боли, бесконечной тревоги и тоски, ожидания и волнения за дорогих людей, осознания того, что он сейчас не может сделать ровным счетом ни-че-го…       Время как будто не существует. Оно превратилось в бесконечную карусель. Вот только на ней совсем не весело. Юрий не знает, сколько сидит здесь. Но это уже не важно: он будет ждать, пока голубые глаза подарившей ему дочь откроются. Плисецкий только сейчас задумался о том, что такое сочетание ведь очень редкое в природе. Говорят, даже чернокожего азиата встретить проще, чем голубоглазого рыжего. Впрочем, Юрий и так знал, что Мила уникальна. Для других, может, и нет. Но не для него. Она — родная, близкая, настоящая. И ей всегда найдется место в его сердце. Всегда найдется место в его доме. Всегда найдется место в его жизни.       Дверь снова открывается, впуская в палату уже знакомого акушера и целую команду еще каких-то врачей. Плисецкий смотрит непонимающе, хмурясь. Что сейчас будет? — Вам придется выйти из палаты, — спокойно произносит Александр Николаевич. — Зачем? — Юрий похож в этот момент на зверя, который тревожно принюхивается, ожидая нападения. — Приехал ЛОР, — акушер указывает на человека справа, и тот кивает. — Мы снова попробуем провести трахеостомию, чтобы пациентка смогла нормально дышать. — Я останусь здесь, — он крепче сжимает ладонь девушки.       Сердцебиение ускоряется. Нет. Юрий никуда не пойдет. Он должен быть рядом с ней, ведь обещал приехать как можно скорее, подарить цветы, встретить с улыбкой и получить такую же в ответ. Ему никак нельзя отпускать ее руку. — Это невозможно, — качает головой врач. — Ваше присутствие только помешает нашей работе. Пожалуйста, подождите в коридоре. — Я могу хотя бы рядом стоять? — Юрий ищет любые пути, понимая, что эти белохалатные идиоты очень нужны Миле.       И вновь получает отрицательный ответ. Снова повернувшись к кровати, он поднимается на ноги и, склонившись над Милой, целует ее в лоб. — Пожалуйста, открой глаза. Ты ведь сильная, ты можешь, я знаю. Я здесь, я рядом…       Каждый шаг так тяжел. Когда закрывается дверь, он успевает только увидеть, как вся команда врачей выстроилась вокруг кровати. Он обхватывает своей правой ладонью левую и скребет по ней ногтями, прижимая к груди. Пусть лучше боль будет снаружи, чем изнутри.