Пепел Агапе: Корея 2018

      Кажется, он уже нервирует медсестру, которая с поста косится на него. Нарезая круги возле двери, Юрий снова и снова царапал свою руку, и теперь на ней помимо красных полос появились еще и капельки крови. Господи, он, наверное, похож на психически нездорового человека. Такого впору бояться.       Дверь открывается, но лишь на краткий миг. Он ничего не успевает заметить, из палаты выбегает один из докторов. — Атропин, три по одному! — громко и четко произносит врач, и медсестричка, как подорванная, бросилась к какому-то шкафчику. Плисецкий опустил руки, сжимая кулаки, а потом бросил взгляд на дверь. Врач же, забрав три шприца, кинулся обратно в палату, и тут уж Юрий смог заметить, что доктора суетятся вокруг Милы, один из них делает ей укол в вену, а на экране, который показывает частоту ударов сердца… ноль…       Плисецкий врывается сразу за врачом и замирает. Все доктора смотрят на него, а потом кто-то крикнул: «Покиньте палату!». Но чёрта с два он уйдет! — Мила… — он настолько шокирован, что даже не может наорать на нее или кого-то из медработников.       Ей делают еще три укола в вену через катетер. Кто-то подошедший пытается выгнать Юрия, но он грубо отталкивает его. К кровати подкатили какой-то прибор, грудь Милы оголяют. Чем-то смазывают. В воздухе пахнет спиртом и еще какой-то дрянью. Плисецкий не может пошевелиться и словно в замедленной съемке видит, как к груди Милы плотно прижимают два электрода. Кто-то что-то говорит, но у Юрия в голове только гул, и он ничего не разбирает. Врач одновременно нажимает на две кнопки, раздается странный звук, тело Бабичевой приподнимается от большого разряда и резкого сокращения мышц. Ничего. Новый разряд. Ничего. Третий… — МИЛА!!! ***       Он знал. Он был там, несмотря на поздний час. Глубокая ночь, и такси везет Виктора по улицам Санкт-Петербурга. В их с Юрием квартиру. Он снова и снова пытается дозвониться до него, но не получается. Его сердце трепещет, и даже начинают душить слезы, но Никифоров пока держится. Где-то там, глубоко внутри живет крохотная надежда на то, что события прошедших суток — всего лишь сон. Что он вот-вот проснется в одной постели с Юрием в номере отеля, и они вместе отправятся в огромный Ледовый Дворец, чтобы достойно представить свою страну на Олимпиаде. Но страшный сон не заканчивается.       Быстро сунув водителю купюру, он выскакивает из автомобиля и так быстро, как только может, несется к квартире. «Пожалуйста, Юра, будь там!» — стучит в голове снова и снова.       Он стоит в подъезде, нервно тыкая в кнопку вызова лифта снова и снова. Приезжай быстрее, дурацкая коробка! К чёрту! Перескакивая через две, а то и три ступеньки Виктор бежит вверх по лестнице, слыша отдающееся от стен эхо своих шагов.       Он хотел позвонить в дверь или даже ударить в нее кулаком, но тут заметил, что она приоткрыта. Шумный вздох вырывается из груди. Дыхание и так после бега еще не восстановилось, а теперь… Никифоров поднимает руку и тянет дверь на себя.       Тусклый свет там, в зале. Плохо видно что-то — кажется, от настольной лампы. Виктор делает шаг, запинается обо что-то, машинально смотрит вниз, но не может понять, что это такое. Пнув ногой попавшийся предмет, чемпион снова поднимает голову и идет вперед, оглядываясь. — Юра? — осторожно, будто боясь, зовет мужчина.       Какой-то шум, следом за ним — резкий лай и сразу жалобное поскуливание. Нервы не выдерживают, и Виктор бежит в зал, слыша под ногами странный хруст.       Пол усеян самыми разными предметами и осколками стекла, словно тротуары опавшими листьями осенью. Высокий торшер, стоявший когда-то возле дивана, теперь валялся поломанный. Большой плазменный телевизор на стене цел, но покосился. Несколько картин, разорванные, с разбитыми рамками где-то в углу. Перед Виктором, прихрамывая на одну лапу и поскуливая, оказывается Зевс, заглядывающий в его лицо своими пронзительно-голубыми глазами. Кажется, в лапу собаки впился осколок. Торопливо присев на корточки, Никифоров берет лапу в свою руку и вынимает кусочек стекла. Тут же поднявшись обратно, он снова оглядывается. — Юра?!       Бормотание, шорох, еще несколько осколков и стационарный телефон с оборванным проводом отлетают к стене. Виктор мгновенно устремляет туда взгляд: диван, стоявший почти в центре зала, теперь был сдвинут к стене справа от входа. Шкаф с различными безделушками, вазами и сувенирами теперь вообще оказался перевернут, распространив свое содержимое по всем углам зала. Быстро прошагав туда, Никифоров смотрит вниз и замирает, огорченно выдыхая. Зевс, всё также хромая, осторожно пробирается следом за ним.       Юрий в полубессознательном состоянии сидит на полу. Голова склонена так, что подбородком он почти касается своей груди. Его руки окровавлены — похоже, он поранился, когда крушил здесь все. В одной ладони зажато горлышко практически пустой бутылки водки. От него скверно пахнет, он не видит и не понимает, что находится в комнате не один.       Кинувшись к нему, приседая рядом, Виктор схватил Плисецкого за плечи, с силой тряхнув его. — Юра?! Ты слышишь меня?! Юра?!       С большим трудом тот поднимает голову, и Никифоров видит заплаканные покрасневшие глаза. Юрий абсолютно пьян, в этом нет сомнения. Он очень плохо соображает, что понятно по почти обессмыслившемуся взгляду. — Юра, что же ты делаешь?.. — прошептал Виктор. Он не обвинял, он отлично понимал его состояние. Но всё-таки от увиденного стало еще больнее.       Судорожно вздохнув и вздрагивая, Юрий, узнав того, кто перед ним, хрипло произнес: — Она… она умерла…       Голос громче, надрывнее, зеленые глаза снова наполняются слезами, которые стекают мокрыми дорожками по щекам, капают на расстегнутую наполовину грязную куртку. — Ты слышишь?! Она УМЕРЛА! Вик…       Запрокинув голову и закрывая глаза, Юрий громко и надрывно зарыдал, а потом дернулся, попытавшись приложиться к бутылке, но Виктор одним движением вышиб ее из руки Плисецкого так, что она отлетела к противоположной стене.       Кажется, это стало очередным выстрелом по нервным клеткам Юрия. Глядя прямо в глаза Никифорова, он громко и истерично начал быстро говорить: — Это я! Слышишь?! Это я ее убил! Это всё я виноват! Я! Один лишь я! — Что ты несешь?! — Виктор снова крепко схватил его за плечи, хмурясь. — Ты ни в чем не виноват! Никто не мог предположить, что так будет!       Но Плисецкий отрицательно замотал головой. — Ты не понимаешь! Если бы я тогда с ней не… Она бы не… А-а-а-а, блять! Неужели никто не понимает?! А теперь она ушла! Всё! Ее нету! А я остался! Это я! Я ДОЛЖЕН БЫЛ СДОХНУТЬ! ПУСТЬ ОНА ОЖИВЕТ! А Я СДОХНУ! УБЕЙ МЕНЯ! ЗАБЕРИ СЕРДЦЕ! ПУСТЬ ОНО БУДЕТ У НЕЕ!       Размахнувшись, Виктор залепил Юрию пощёчину, тут же тыльной стороной ладони ударив его по другой щеке. Обхватив его лицо, которое быстро начало краснеть, Никифоров заглянул в ошарашенные зеленые глаза и, почти крича и крепко держа Плисецкого, отчеканил: — Заткнись, сейчас же! Слушай меня внимательно! Ты ни в чём не виноват! Всё вышло так, как вышло! Ничего уже не вернуть! И даже если бы я вырвал сейчас твое сердце из груди, Миле это уже никак не поможет! Ты не имеешь права сдохнуть, ты должен жить ради дочери! Ради себя! Ради меня! Ради всех, кому ты дорог! Ты понял меня?! ПОНЯЛ, Я СПРАШИВАЮ?!       Глаза Юрия абсолютно круглые. Он до сих пор в шоке от поступка Виктора, от жгучей боли на щеках, от боли в израненных ладонях, от боли внутри, в сердце и душе. Он всё еще плохо соображает, но когда видит слезы на красивом лице напротив, просто не может сопротивляться. — Да… — почти неслышно шепчет он.       Его тут же прижимают к груди, крепко обнимая. Виктор такой теплый, близкий и родной, сильный и надежный. Он не бросит его. Даже если на Юрие и впрямь лежит проклятье, Виктор никогда не исчезнет. Он здесь, рядом. И всегда будет рядом.       Дрожащими руками он обнимает Никифорова. Плисецкому больно прикасаться к нему из-за израненных пальцев, но он все равно стискивает ткань приталенного плаща. — Я не смогу один… — шепчет он, уткнувшись носом в шею любимого. — Ты никогда не будешь один. Обещаю…