Зелёный луч

      Ухура лежит в полутьме на узком диване в своей комнате, буквально вжавшись в спинку, и перебирает пальцами светлые пряди Дженис, обнимая её одной рукой.       — Так ты думаешь, они точно справятся сами? — спрашивает она задумчиво и тихо.       — Думаю, всё должно идти своим чередом, вмешаемся, если совсем хреново станет, — мурлыкает Дженис куда-то ей в плечо.       — Я волнуюсь, если честно. Кирк ведёт себя совершенно не так, как обычно. Он по большому счёту придурок, конечно, но придурок славный. А Спок, вообще, по-моему, сам ещё ни черта не понимает, хотя всё очевидно для всех, такое ощущение, что ему нужно объяснять буквально всё о его собственных чувствах, отношениях или там… ну, сексе, знаешь.       — Знаю, лол. Может. А, может, Спок как раз всё понимает, просто мы не понимаем его, — резонно замечает Дженис, зевая. — В отличие от Джима. Как с той хуйнёй, с прикосновениями, помнишь? Дай им время. Совать нос в чьи-то отношения — тот ещё отстой, в случае чего останешься крайней. Спросим у Леонарда на днях, что он думает, ок? И вообще, почему ты постоянно, даже лёжа в темноте рядом со мной, думаешь об этих двух дурачках? Мне пора начинать ревновать?       Нийота знает, конечно, что Дженис блефует. Между ними нет, да и не было никогда (не было же, да?) такой безмозглой хрени, в конце концов, есть куда более крутая штука, чем ревность: доверие.       Она ещё какое-то время пялится в потолочную темноту, а после холодная рука забирается щекотно под её кофту, на мягкий живот, и она смеётся, теперь уже, по крайней мере, на несколько часов забывая о надвигающемся романе своих глупых друзей.

-

      Дженис никогда не рассказывает своей зазнобе лишь то, как безысходно ревновала её в самом начале, когда для всех «мы лишь подруги, ребят», а на деле потеющие ладони в ожидании нового уведомления ночью, нечаянное желание вторгнуться в каждую часть её жизни, заполнить собой всё.       Нийота будто назло не замечала ничего месяцами, пока Дженис день за днём бессильно злилась, сжав кулаки, молча лайкая новые селфи без её участия, замечая неизвестные имена в списке контактов, невзначай пялясь через плечо подруги, лицезря взгляды, которые всегда бросали и будут бросать на Ухуру другие.       Всё переменилось кардинально в одночасье, когда они отправились в поход, и в какой-то момент впятером отстали от группы. Через несколько часов у Дженис к чертям изодрались какой-то мерзкой травой все ноги, и она была готова уже просто сесть на землю и обессиленно залиться слезами, а Ухура оставалась так уверенна, и отдавала всем указания, и была так блистательна, как и всегда, впрочем, и все смотрели на неё, пялились так, как имела право смотреть только Дженис.       Изнеможение и ревность, наверное, помутили её рассудок, и к счастью, ведь, когда она свирепо схватила нийотино запястье, и утащила в чащу деревьев, требуя, чтобы та оценила её ноги, которые, между прочим, перманентно были открыты только ради неё, а теперь истекали кровью от многочисленных мелких царапин, всё закончилось так, как и должно было: солёными поцелуями, смехом и маловразумительными взаимными извинениями непонятно за что.       Они нашли свою группу ещё через час, и с тех пор это горячее и причиняющее острую боль глупое чувство Дженис больше не одолевало.       Конечно, она не может точно сказать, что там на самом деле чувствует Спок, в конце концов, по его лицу не так просто что-либо понять.       Но когда он в углу кафетерия исподлобья следит за тем, как Джим шушукается и хихикает с Леонардом, или виснет на ком-нибудь в очередной раз, ей порой так хочется подойти к нему, и доверительно шепнуть на ухо: «просто заставь его взглянуть на свои ноги… или что ты там хотел бы ему показать».*

-

      Джим никогда не нравился Леонарду в этом смысле. Хотя несмотря на всё напускное безразличие, ему нравится не так уж мало народу. Скотти, например — у него глаза увлечённо блестящие и тёплые какие-то, и с ним занятно обсуждать всякие техно-штуки. Учитель биологии, у которого усыпляющий до мурашек голос и клёвый в своей необычности стиль. Кристина Чеппел, допустим — она чуть лучше его самого соображает в медицине, с ней можно болтать на эту тему часами. Да даже (чёрт побери, едва ли не больше всех) не по годам сообразительный очаровательно-курчавый малыш Чехов, но об этом он предпочитает не думать ещё, по крайней мере, года два.       А с Джимом… с ним хорошо и весело, проще чем с другими, несмотря на все их различия, он раздражающий, но прекрасный в своём назойливом свечении, и в какой-то момент, бесконечно давно, на заре их отрочества (год или два назад), Леонарду даже показалось, что и он может ему нравиться так, но он слишком быстро разуверился в этой херне. Джим всего лишь друг, непутёвый, но любимый, как брат. Притворяющийся глупым (будто кто-то ему поверит), но притом самодовольный (тем веселее сбивать спесь, делая вид, что веришь в его тупость).       Но когда в их жизнь вторгается этот вулканский остроухий оленёнок, и занимает там внезапно значительную часть, становится почему-то как-то горьковато.       Джим проводит с новеньким слишком дохера времени. А с ним говорит после, не смолкая, о новом друге, о дерьмошахматах, каких-то блядских арфах, вулканских порядках, возмущается чему-то, Леонард слушает всё чаще уже раздражённо и вполуха.       Спок, Спок, Спок, бесконечно, назойливо, как писк грёбаного комара.       В один из вечеров, сосредоточенно покрывая ногти перламутровым тёмно-фиолетовым лаком, МакКой вдруг ловит себя на отчаянно-обиженной мысли, что, может, всё-таки раз он изводится так из-за изменений в Джиме, это всё-таки оно? То самое?       На следующий день, когда Кирк вновь что-то быстро рассказывает о своём новом лучшем друге навек, вгрызаясь в какую-то грушу и втыкая попутно в смартфон, Леонард не выдерживает:       — Если тебе так нравится дружить с этим хобгоблином, то почему бы тебе не направиться к нему, и не общаться с ним, а не делать вид, что ты разговариваешь со мной, Джеймс?       Он тяжело дышит, уже зная, что пожалеет о своём порыве, разрушающем загадочный образ (ну, не то чтобы Джим когда-то ему верил, но тем не менее) и вообще дающем понять, что ему не всё равно.       — А? — переспрашивает Кирк, тупо улыбаясь, и смотря в экран. — Извини, отвлёкся… Представляешь, Спок написал, что…       Дальше Леонард уже не слушает. Он смотрит на улыбку Джима, на светящиеся его глаза, на едва ли не стекающую на экран, где светится сообщение вулканца, слюну, и чувствует такое…       облегчение.       И как он раньше не понял? По всем признакам Джим отчаянно, беззаветно, до одури влюблён, а это ведь совсем не то же самое, что дружба, верно?       Значит, Спок ему не соперник вовсе.       Леонард фыркает, в очередной раз убеждаясь, какой вздор иной раз может прийти в голову. Например, то, что он мог запасть на Джима. Он ведь уже это проходил! Серьёзно?       — Лучше бы он уже тебе фотку своего инопланетного члена отправил, может, хоть тогда ты бы заткнулся хоть на десять минут, — бормочет он себе под нос, самодовольно ухмыляясь.       Всё равно дурацкий Кирк поглощён амурной перепиской, и едва ли его услышит.