Зелёный луч

      В общем-то, Спок теперь вроде как на самом деле счастлив. Несколько долгих беззаветно вдруг потеплевших посреди зимы недель. Расположение духа ничуть не портит даже кислый взгляд отца, вечно заявляющегося «в гости», и делающего бесконечные замечания.       В один прекрасный день Спок даже протаскивает Джима за руку мимо него к себе, под смешки матери и бросает:       — Это Джим, мой парень, Джим, это мой отец, посол Сарек, ну, а с мамой ты уже знаком, пошли.       — Добрый день, — только и успевает пискнуть Джим, после чего Спок закрывает их в своей комнате. Делать домашнее задание. И к экзаменам готовиться.       После подобных подготовок, всё, как правило, всё равно заканчивается неловкими поцелуями прямо на полу, в кругу разбросанных учебников. Но это после, а поначалу они правда зубрят и бесконечно спорят. Споры обычно развязывает Спок, заметив, что Джим вот-вот сломает зевками челюсть.       Если бы ему предложили описать его нынешнюю жизнь одним словом, сделать это было до ужаса просто. И словом бы этим стало не «приемлемо» и даже «удовлетворительно». Эйфория — вот оно. И стесняться своих чувств Спок даже не думает.       И продолжает бороздить просторы космоса этот эйфорийный корабль до тех пор, пока не сталкивается с беспощадным поясом астероидов реальности.

-

      — Бля, Спок, — лениво бросает Леонард перед парой биологии, пока Спок раскладывает на парте всё необходимое. Странно, но так повелось, из их неизменной компании только они двое выбрали этот предмет, и, хотя им поговорить-то толком не о чем, они всё равно раз за разом садятся за соседние парты. — Когда вы с Джимом по серьёзке начали мутить, я уж было думал, он точно теперь хотя бы намекнёт, что тебе давно пора нормально постричься, но годы идут (на самом деле пошла только четвёртая неделя), а ты выглядишь всё так же… Спокно.       Вечером Спок внимательно рассматривает своё отражение. Всё такой же нелепо-пятнистый, хоть оранжевая пёстрость уже и не так броска, как поначалу. Зелёный румянец всё такой же зелёный. И в целом Спок всё такой же неприглядный, каким был раньше. Только теперь к его безобразности добавилась ещё и причёска, которой он раньше и толики внимания не уделял.       Прибыв на Землю, он предпочитал стричься в той парикмахерской, куда заглянул случайно в самый первый раз, и уходил вполне удовлетворённым, когда его просьбу только убрать лишнюю длину, выполняли без лишних вопросов.       Нет, то есть, он, конечно, размышлял как-то раз, что будет, если он отпустит длинную как у того же МакКоя чёлку, или просто волосы и начнёт заплетать, там в… Конский хвост, по примеру Ухуры, допустим. Но дальше мыслей дело не шло, да он и не думал, что это так важно.       «Как считаешь, мне нужно поменять стрижку?» — он отправляет сообщение сразу двум людям, своей лучшей подруге и своему… бойфренду. Называть Джима так даже мысленно всё ещё смущающе и, бесспорно, приятно.       Ответы приходят почти сразу.       «Давненько пора», — от Нийоты, и тут же второе. — «А ты что, разбил свой горшок?»       Пока Спок осмысляет, что именно ему написала Ухура, телефон разрывается от вибрации.       «Ты и сейчас горяч…»       «Но это только тебе решать»       «Ты и лысый мне будешь нравиться»       «Или там, знаешь, с плешью»       «И с лиловыми волосами»       «И совсем без волос»       «Я уже писал, да?»       «И с косой»       «До пяток»       Джим всегда строчит отрывчатыми, и зачастую не особо связанными сообщениями, и порой сдабривает их тонной непроходимо бессмысленных эмодзи*. Вот и сейчас… При чём тут три капли воды вообще? Глупость какая-то.       Правда, Споку даже нравится эта манера, хоть он никогда того вслух и не признает.       Собственно, потому, что если начнёт признаваться в привязанности всем чудаковатостям Джима, на это уйдёт слишком много времени.       «Какой ещё горшок»? — решает он сначала ответить Ухуре — чтобы продумать текст для Джима, ему нужно немного времени.       «Наверное, тот, который ты нахлобучиваешь на голову, прежде чем состригать свои шелковистые космы».       «Нийота, я тебя не понимаю».       «Забей. Короче, тебе на самом деле не помешало бы… Ну… немнооожко сменить имидж».       «Ок», — отзывается он коротко и падает на кровать, поднимает руки над головой, вдумчиво набирая ещё одно сообщение.       Несмотря на то что Джим ответил так, Спок не знает, на сто ли процентов искренни его слова. Не то чтобы у него были основания подозревать его во лжи, но… Он уже успел понять, что люди нередко не говорят всей правды, чтобы смягчить удар, не обидеть, не… задеть. Может, и Джим на самом деле тоже полагает, что его стрижка отвратительна?       Он набирает текст и стирает несколько раз, а потом ограничивается лишь отвлечённым: «Хорошо. Спокойной ночи», — дожидается ответа Джима с пятью вариациями разных смайловых поцелуев и правда пытается уснуть, выбросив из головы слова МакКоя.       И проснувшись, собираясь по обыкновению неспешно, он даже не сразу вспоминает о своих терзаниях накануне, но перед выходом машинально бросает взгляд в зеркало, и утро вдруг становится враз каким-то унылым.       Он не возвращается к этому вопросу, не поднимает его ни с Джимом, который осторожно пытается выспросить, всё ли в порядке, ни с Ухурой, ни уж тем более с Леонардом.       Но МакКой всё равно о сказанном напоминает непрестанно, причём сам вряд ли подозревая об этом. Не так давно он сменил причёску, и теперь волосы его, уже совсем длинные, зачёсаны куда-то направо, а левая сторона практически полностью выбрита. Он носит свои патлы гордо, как заслуженную награду, впрочем, не подаёт виду, что ему вообще есть дело, что там у него на голове.       Спок невольно начинает оценивать волосы всех вокруг, и все они по-своему необычные или обыкновенные, но подходят, каждому своя, он прежде и не думал, что такая мелочь может иметь важное значение.       Ему его стрижка нравится, по большому счёту, и он не видит ну никакого смысла её менять, но если Джиму так будет приходиться по вкусу больше, то конечно же, он готов даже в лиловый волосы выкрасить, не зря же он упомянул в том сообщении именно этот цвет.       Через три дня Спок замечает, как Джим привычным движением встрёпывает волосы Леонарда, в ответ на очередную подколку, и, хотя тот недовольно ворчит, Споку кажется, что он охотно подставляется под руку и едва ли не мурлычет.       Его волосы Джим трогает, только когда они целуются, и то осторожно, никогда не вплетает в них пальцы так, не гладит и не перебирает.       В субботу следующей, с того памятного дня, недели, Споку снятся длинные смоляные пряди, они живые, подобные щупальцам, и тянутся его задушить.       Он просыпается перепуганный и взвинченный, и когда идёт на кухню, чтобы взять стакан воды и перевести дух, совершенно не рад увидеть там собственного отца.       — Здравствуй, сын, — как всегда, говорит так, будто они в каком-то пафосном до жути фильме, чуть раздражённо замечает Спок. Ещё год назад он, конечно, так и оставался бы в неведении, насколько это тупо выглядит.       — Доброе утро. Снова здесь?       — Я буду навещать тебя и твою мать до тех пор, пока вы не образумитесь, и вернётесь домой. В конце концов, уже через год тебе нужно поступать в Вулканскую академию.       — А если я не хочу туда поступать? — лениво спрашивает Спок, у которого в голове до сих пор сонно вертятся какие-то волосяные шестерёнки.       — Не стоит говорить этой непроходимо неприемлемо непоследовательной ереси, сын. Конечно, ты будешь поступать в академию, куда же ещё?       Стоя молча у раковины со стаканом, Спок буравит взглядом макушку отца и внезапно осознаёт, что у них абсолютно идентичные причёски. Собственно, похожие носит по меньшей мере девяносто процентов мужчин с Вулкана, но почему-то именно сейчас этот факт невероятно выводит из себя.       Масла в огонь подливают воспоминания о недавнем кошмаре и о руке Джима на голове его драгоценного Боунса. Ну уж нет. Так продолжаться не может.       Поставив стакан невольно так, что оглушительно звякает остальная посуда, Спок решительно направляется в свою комнату. Одеваться.       — Куда ты? — спрашивает растерянно мама, выходящая из ванной, широко зевнув.       — За новой стрижкой, — ухмыляется решительно Спок.

-

      Вся его решительность улетучивается куда-то, как только он оказывается в кресле перед лицом… ножниц.       В салоне, открывшемся совсем недавно возле их дома, мужчина, который вроде бы должен его стричь, смуглый, симпатичный и многоречивый, пытается растормошить Спока и выпытать, что тому нужно, но Спок лишь беспомощно смотрит на своё отражение и разводит руками, ему-то откуда знать?       Они болтают битые полчаса, к счастью, так рано утром за Споком не собирается никакой очереди. Мужчина оказывается итальянцем, он одну за другой выдаёт идеи, как мог бы преобразить своего необычного клиента, а ещё, не замолкая, болтает о себе, о Европе и о том, что Америка оказалась совсем не его страной, и скоро он уедет искать своё счастье во Франции.       А Спок с каждой минутой всё больше разуверяется в том, что ему вообще нужен новый облик, да и к тому же ножницы, которыми его новый итальянский знакомый так активно размахивает возле его лица, по-настоящему пугают.       Побриться на лысо? Покраситься в сиреневый? Обрить правую сторону головы? Может вовсе улизнуть, пока не поздно, и начать отпускать волосы до пяток?       — Так что, я приступаю?       — Ага, — машинально протягивает Спок и тут же, спохватившись, интересуется, — к чему?       — Ну, мы ведь с вами уже решили, что будем выбривать паутинчатый узор!       — Когда?       — Ну, я предложил. Мне ведь так давно хотелось воплотить в жизнь эту потрясающую идею, а вы вроде бы были не против пять минут назад… — равнодушно пожимает плечами мужчина. — Принимаюсь?       — Нет. Да! Постойте. Не нужно паутины. Можно мне ещё подумать?       — Конечно! А вы любите футбол? Я — очень. Но не американский, а тот, что настоящий, конечно же, — фыркает парикмахер. — Я это к чему. Может быть, мне выстричь на затылке что-то похожее на футбольный мяч?       Ещё через две минуты Спок чувствует себя загнанным в западню, он уже согласен и на футбольный, и даже на баскетбольный мяч, только бы всё закончилось.       То, что он похож на отца, больше не кажется такой уж проблемой, в конце концов, тот скоро улетит обратно, и ему будет ничуть не менее плевать, чем было всегда. А Спок останется здесь, и единственное, что до сих пор заботит его — это Джим, и незнание правильного ответа на вопрос, что нужно сделать, чтобы тот как можно дольше не осознавал, что его парень его недостоин, доводит до лёгкого отчаяния. И спасения ждать неоткуда.       Но вопреки всему внезапное спасение в лице, собственно, самого Джима приходит словно дар с небес, из космоса, точнее, словно бы он — жители планеты, на которой ещё не изобрели варп-двигатель, а Джим — нарушающая первую директиву цивилизация, которая принесла им щедрые техно-дары.       — Привет, — выдыхает непокорная цивилизация, и машет рукой, с характерно сложенными пальцами — ей всё ещё не надоело демонстрировать свой навык при каждом мало-мальски подходящем случае.       — Привет. А ты чего… Здесь?       — Мы договаривались встретиться утром, забыл? Я зашёл за тобой, но Аманда выглядела немного ошеломлённой, и предположила, что я найду тебя здесь. И вот. Я здесь. А ты чего?       И Споку вдруг становится как-то совсем обидно и невразумительно, и муторно на душе, и когда Джим подходит к нему, он не выдерживает.       — Джим, скажи, только честно…       — Конечно, — серьёзно кивает его парень, и присаживается рядом на корточки.       — Чтобы не быть таким… спокным… Мне обязательно нужно краситься в лиловый или выбривать на затылке паутину?       — Чего?       Через десять минут после того, как Спок выкладывает все свои страхи, накопленные за полгода как на духу, они всё ещё обнимаются, и Джим пытается втолковать, что ему нравится спокный Спок, и неважно, паутина у него на голове или островерхая шляпа.       — Спок… Я говорил уже, и скажу ещё раз, и потом ещё херову тысячу раз. Ты потрясающе красивый. И фантастически умный. Сексуальный. Обаяшка.       — Джим, пожалуйста, хватит, — прячет глаза Спок на его груди, — Я в порядке.       — Всё, о чём ты говоришь: твои волосы, кожа, мимика, руки, уши, абсолютно каждая деталь: всё в тебе прекрасно, — Джим мягко касается его лица, и кровь наверняка снова нелепо к нему приливает. — Ну вот опять. Кстати, и, эм, ты… знаешь, что такое зелёный луч?       — Оптическое явление? — недоумённо хмурится Спок.       — Ага. А ещё это… Вот, понимаешь, ты, короче… ты похож на закат. Ты мой закат у моря, охуительно-грандиозный и яркий. А твой румянец, который ты так ненавидишь — это и есть та самая вспышка. Которую не каждому херу с горы хоть раз в жизни доведётся познать. Но если повезёт, дух сто процентов захватит от того, как это, блядь, восхитительно.       Итальянец в растроганных чувствах фотографирует их «для своего тамблер-блога», а у Спока пересыхает в горле и он только и может спросить, глупо и немного невпопад:       — Так у тебя что, нет блокнота, куда ты выписываешь все мои недостатки?       Джим не отвечает ничего, лишь качает головой и растерянно хмыкает, прижимая Спока ближе к себе.       Через четыре дня Спок находит в своём рюкзаке длиннющий свёрнутый вшестеро лист, озаглавленный старательно, но всё равно кривовато выведенными буквами: «Достоинства моего лучшего во вселенной бойфренда. За авторством Джеймса Т. Кирка».