Jedem das Seine

Карцерный блок или бункер, как его иногда называли, располагался по левую сторону от главных ворот «Бухенвальда», представляя собой полностью изолированное помещение с глухими толстенными стенами, лишенное оконных проемов и производящее даже снаружи угнетающее впечатление. Внутри пространство условно разделялось на две части длинным узким коридором, с каждой стороны которого сплошной стеной стояли одиночные камеры, тяжёлые железные двери которых с глухим стуком запирались на массивные засовы. Полноправным владыкой в этом царстве крика и боли был Густав Хайгель, сменивший около двух лет назад на данном посту своего предшественника, куда более молодого и ожесточённого Мартина Зоммера. Впрочем, каждый из надзирателей, равно как и их непостоянное начальство, мог составить достойную конкуренцию самым отъявленным психопатам и садистам-убийцам, держать которых полагалось в специализированных учреждениях при закрытых дверях, так как от зверств, совершаемых эсэсовцами этой малочисленной структуры лагеря, становилось жарко даже чертям в аду. Именно в этом поистине забытом Богом месте находился Джон Ватсон, жизнь которого близилась к заляпанному его же кровью и фрагментами внутренностей закату, стараниями ответственных служивых, трудящихся на удовлетворение своих нездоровых аппетитов и на благо рейха, разумеется. Около суток назад. Перед глазами плыл грязно-серый асфальт, голова кружилась, а во рту мерзко отдавало железом. Сплюнув затёкшую в рот из разбитого носа кровь, Джон со стоном приподнял голову вверх. Голова и затылок налились тупой болью, а немного прояснившаяся картинка покачнулась, и открывшаяся его взору стена расплылась темно-серым пятном без чётких очертаний. Доктор сделал пару глубоких вдохов через рот, борясь с приступом подкатывающей тошноты, и попробовал пошевелиться. Сначала подтянул руки к себе – все хорошо, а теперь - ноги - тоже неплохо, если не замечать, что все конечности одеревенели от холода. Помещение, в котором его держали, было не отапливаемым, да и пол, а не асфальт, как он изначально подумал, представлял собой голый бетон без деревянного покрытия. Опираясь на негнущиеся руки, он осторожно поднялся, приняв сидячее положение. Хорошо же его отделали те двое оберштруце, по-хозяйски ворвавшиеся в лабораторию. Будучи выше Джона на две головы, голубоглазые дьяволы атлетического сложения без труда его скрутили, а на вопрос о том, что происходит, выдали более чем красноречивый ответ, в результате которого он на время отключился. Очнулся же Ватсон в незнакомом ему месте, но по окружающей обстановке в виде четырёх голых стен и ведра в углу догадался, что находится в печально знаменитом на весь «Бухенвальд» карцере. Морщась и шипя от боли, он осторожно ощупал свой нос и без труда диагностировал у себя перелом. Носовая перегородка была смещена, а от обширного отека, залившего большую часть лица, было трудно даже моргать. Обрисовав камеру ещё раз взглядом, Джон с досадой отметил, что вода здесь несказанная роскошь. Если первые мысли, связанные с живительной жидкостью, были вызваны необходимостью умыть лицо, почти сплошь покрытое коркой засохшей крови, то довольно быстро он понял, что это не самая большая его проблема. Во рту все пересохло и жутко хотелось пить. Пока не догадываясь, с чем связаны перемены в условиях его содержания в лагере, Джон, наученный горький опытом, не спешил поднимать шум, стучать в дверь и требовать объяснений. Устроившись чуть поудобней у стены и вытянув ноги, он принялся размышлять о том, что произошло. Буквально вечером накануне его встречала в комендатуре фрау Мориарти, как самого почётного гостя вечеринки. Вернет услужливо подавал ему первоклассное шампанское с подносов снующей обслуги и беседовал о науке. Завершение приятного вечера ознаменовалось началом ночной оргии, непосредственным участником которой он стал, и теперь уже было неважно против или по своей воле, под воздействием наркотиков и алкоголя или по физиологической потребности. Кончал он долго и сладко. После же, в предрассветной свежести, медленно прояснявшей его затуманенное сознание, в ушах приятно звучал окутавший бархатом голос герра Мориарти, разоблачающий его со свойственной тому элегантностью. О том, что произошло дальше, Джон практически запретил себе думать. Никак последствия приёма амфетаминов в лошадиных дозах и копившийся длительное время гнев, накативший на него волной, безжалостно утопившей благоразумие и инстинкт самосохранения, сыграли с ним злую шутку. Ему, конечно, привиделся чудесным образом появившийся и таким же сошедший ожог на руке гауптшарфюрера, а самому эсэсовцу всего лишь сделалось плохо со здоровьем. Возможно, эта сцена - плод его разыгравшегося ни к месту воображения и беспробудный сон, накрывший после, тому отличное подтверждение. Организм просто выработал свои ресурсы и дал сбой в виде галлюцинаций. Что же остаётся? Самое очевидное. За ненадобностью Мориарти должен был пустить его в расход. Пускай так, тогда почему он столько времени тянул, ведь мог ещё пару недель назад приставить ему пистолет к виску и, сверкнув из-под длинных ресниц издёвкой во взгляде, просюсюкать с псевдосожалением в голосе что-то типа «мне жаль, Джонни» и снести ему полбашки, а затем спокойно отправиться ужинать со своей фрау. Только почему-то все пошло не так. Что же не сходится в этом пазле вершителя судеб, каких не хватает деталей или какие кусочки стоят не на своих местах? Зачем было откладывать неизбежное, к чему карцер и пытки? Да, он не сомневался в том, что ждёт его в этом месте. С другой стороны, Мориарти, несомненно, обладал изощренной фантазией и любил поиграть со своими жертвами. Мысли бегали по кругу, цепляясь то за одни факты, то за в корне противоречащие предыдущим, сменяя надежду на смирение с неизбежным, но не давая окончательно утвердиться ни в одном и ни в другом. Окончательно заплутав в лабиринте сознания, Джон сделал глубокий вдох носом, на время забыв о травме, о чем тут же пожалел. Ноющая, чуть притупившаяся боль, атаковала с новой силой. Рефлекторно схватившись за повреждённый участок лица, Джон был наказан вновь открывшимся носовым кровотечением. Дверь карцера отворилась со зловещим скрежетом и раздавшимся следом басом: - Очухался, значит, - недобро хохотнул эсэсовец, впуская в камеру запах свежего перегара и кажущийся сейчас Джону чрезмерно яркий свет. Прищурившись, Ватсон пытался разглядеть вошедшего надзирателя. - Смотри-ка, Вильгельм, - радостно окликнул тот своего сослуживца. – Откормленный какой, - непонятно чему обрадовался здоровяк. - Так это же уважаемый здешними гостями доктор Ватсон, Тиль, - раздался на удивление приятный баритон из-за дверей. – Да, доктор? - усыпанная белыми кудрями голова совсем юного утершарфюрера показалась из-за двери камеры, одарив Джона насмешливым взглядом. Парень широко улыбался, сверкая белоснежными ровными зубами. Джон механически кивнул в ответ, находясь в лёгком недоумении от представшей перед ним картины. Такому писаному красавцу в салонах перед породистыми сучками рейха хвастать победами на фронтах или щеголять статусом телохранителя фюрера, но никак не марать изящные длинные пальцы в крови и соплях. Ответ на ещё не заданный даже в мыслях вопрос о природе принадлежности арийца к данному месту Джон уже традиционно получил немедля. Эсэсовец по имени Вильгельм бесцеремонно оттолкнул бедром в сторону нетрезвого коллегу и прошёл внутрь. В маленьком помещении сразу стало тесно. Возвышающийся над сидящим на полу узником непростительно обаятельный для надзирателя утершарфюрер присел перед ним на корточки и принялся с интересом рассматривать Джона. Несмотря на невинность происходящего, у Ватсона мороз пробежал по коже от пристального ощупывающего взгляда. Было в к этом что-то потребительское, унизительное, словно он не человек, а какая-то диковинная зверюшка, случайно попавшая в руки избалованного маленького ребёнка, не способного отдавать отчёт своим действиям, и, как следствие, нести за них ответственность. Никогда прежде Джон не сталкивался с таким взглядом, пугающим своей маниакальностью и безжизненностью одновременно. Даже Мориарти, энергетике которой он был не способен противостоять, не мог похвастаться столь разрушительным эффектом, оказываемым на психику другого человека. - Скажи мне, - вдоволь насмотревшись, неспешно начал эсэсовец, остановив на лице Джона неподвижные льдистые глаза. - Как же ты, ничтожество, осмелился покуситься на чистокровную арийку? Искренне не понимающий, какого черта тут творится, Джон смотрел округлившимися глазами на эсэсовца, пока тот продолжал говорить: - Фрау Мориарти любезно пригласила тебя за свой стол, а ты решил, что тебе теперь позволено член из своих вонючих портков вытаскивать в её обществе, - выдержав паузу, офицер снисходительно ухмыльнулся и добавил: - Ты хоть знаешь, кто она такая? - Я не поним..., - успел вымолвить Джон перед тем, как хорошо отработанный удар достиг цели – носа доктора. Раздался противный хруст изломанных костей и Джон, взвыв от дикой боли, сложил ладони конусом над лицом и подтянул ноги под себя в слабой попытке защититься от последующих ударов, но, как ни странно, на этом экзекуция закончилась, по крайней мере, ему дали перерыв. - Тиль, - довольным голосом эсэсовец окликнул второго офицера, обтирая измазанные кровью костяшки пальцев об свитер доктора. - Неси инструменты. Ночка будет весёлой. Понимающе хохотунув, здоровяк скрылся за дверью. - Знаешь, - вновь заговорил Вильгельм ровным тоном. - Многих пальцем не успеешь тронуть, а они уже принимаются умолять, ползать на коленях и по щелчку пальцев слизывать дерьмо с моих сапог, - немного подумав, эсэсовец расплылся в улыбке и добавил: - Ты не такой, Джон Ватсон. Тем интересней. И, поверь мне, я смогу довести тебя до того состояния, когда ты будешь плакать и звать мамочку. Во время всей этой ублюдочной речи Джон старался не обращать никого внимания на говорящего офицера, пытаясь остановить кровь рукавом свитера, и лишь на последней фразе не смог сдержаться. Метнув в сторону самодовольной твари полный ненависти взгляд, произнес: - Быстрей твою мамочку трахнет мерин, чем ты дождёшься от меня подобного, - сказав это Джон, случайно зацепив взглядом обтянутый брюками пах офицера, продолжавшего сидеть напротив него, и брезгливо поморщился. – Грязный извращенец. У того стояло так, что казалось, одно не осторожное движение и штаны на бёдрах офицера треснут по швам, но парень, нисколько не смутившись, раскатисто рассмеялся, неустанно демонстрируя свою идеальную арийскую челюсть. Послышались шаги и в камеру вошёл второй эсэсовец-здоровяк. Первый обернулся к нему и, заметив пустые руки, жёстко произнес: - В чем дело, Тиль, с перепоя забыл, где находится ящик с инструментами? Тот помялся на пороге и неуверенно, будто извиняясь, промямлил: - Там Хайгель… - И что? – нетерпеливо оборвал его Вильгельм, выпрямляясь в полный рост. - Приказал проконтролировать доставку трупов в крематорий. - А что Петерсен и Шмидт? - Они работали сверхурочно, спят ещё. - А мы, значит, не сверхурочно тут работаем? – источая яд с досады, сгримасничал светловолосый эсэсовец. - Вильгельм, все вопросы к Хайгелю, а он злой, как черт, в последнее время, – принялся оправдываться служивый. – Сам знаешь, что почти все прибывшие из "Освенцима" партии приходится уничтожать, а за утилизацию отвечаем мы, - и, обреченно вздохнув, добавил: - В общем, свалилась на нас дополнительная работенка. - Ладно, пошли, - нехотя согласился офицер и оправил на себе мундир, а затем взглянул на Джона и, зловеще улыбнувшись, произнес: - Ну, мы же так просто не уйдём отсюда, правда, Тиль? Трупы могут подождать. Тиль расплылся в довольной улыбке, неизвестно чему больше обрадовавшись: вернувшейся расположенности белокурой бестии или возможности поиздеваться над узником. - Прикрой дверь, - ласково промурлыкал Вильгельм, пожирая глазами доктора…