метампсихоз

Карлу Брандту снился странный сон. Сначала ощущения были приятными, будто он парил в невесомости, пока материнские руки заботливо придерживали его голову на своих коленях, перебирая волосы. После появилась его искрящаяся улыбка и низкий голос, обещающий позаботиться и оставляющий прохладный поцелуй на лбу. Дальше последовала неизбежная боль, пославшая кровавую струйку вниз по горлу, Карл начал захлебываться. Но внимательные руки придержали его голову, подарив возможность сделать спасительный вдох и охладив спиртовым тампоном горящий порез. Уже знакомая жалящая боль в плечо сменилась волной онемения и парения. — Очень хорошо, Карл, вот так… Ты отлично справляешься, - слышалось на периферии сознания, ускользая с каждым словом все дальше, за горизонт. Сознание вернулось к нему приливом мурашек от затекшего и замерзшего тела, которое покачивалось будто тяжёлый мешок в каком-то слишком тесном помещении. На удивление, грузное тело принадлежало ему и было зажато со всех сторон смердящими и слабо шевелящимися телами что-то громко мычащих и всхлипывающих людей. Это все еще было сном, но желание опорожнить мочевой пузырь оказалось что ни на есть настоящим. В полутьме мерно стучащего вагона он с трудом поднялся и начал протискиваться меж плотно стоящих тел в конец, к туалету, которым оказалась просто зияющая дыра в полу, ничем не загражденная от невольных глаз. — Разойдитесь в стороны, унтерменшен! - как ему показалось, вскричал Карл. На деле же он еле слышно просипел подрезанными связками, заглатывая новую порцию боли. Это было невероятно, но ему, немецкому офицеру, пришлось стянуть свои штаны и облегчиться прямо в присутствии почти сотни свидетелей, хотя никому до него не было дела. Он не узнавал свою одежду, серым колючим мешком провисшую с широких плеч и скрутившуюся на поясе. Холодок овевал лысую макушку, пробегая по оголенным ушам, и съезжал по позвоночнику моментально заледеневшей спины. Он потрогал свое оплывшее твердеющей гематомой лицо - кто-то от души над ним постарался, хотя характерной боли почти не ощущалось. Протиснуться в свой исходный угол совсем не осталось сил, и Карл стал медленно оседать вниз, всего в паре шагов от коронованного фекалиями клозета. Неизвестно сколько времени еще прошло, часы или сутки, но наступил момент, когда колеса заскрежетали металлом, вагон дернулся и состав медленно завершил свой путь. «Аушвиц - Биркенау» встречал партию новых узников призывно раскрытым зевом центральных ворот и краткими выкриками солдат, уже привычно выбивающих прикладами задвижки замков на товарных вагонах. Поток людей хлынул вниз, на воздух, на свободу, не выпуская из рук свой ценный скарб и детей. Карла привел в сознание пинок под ребра и передернутый затвор. Он грузно поднялся, распрямляясь, и в упор посмотрел рядовому в лицо, ожидая немедленного узнавания, которого не последовало. Перед солдатом стоял обычный рослый еврей, который зло шептал что-то в его сторону, грозно сведя глаза и вскинув подбородок. В левую скулу прилетело - Брандт был за шиворот выдворен из смердящей утробы вагона и сброшен в зверомассу, столпившуюся на перроне. Стояла глубокая ночь, мерцающая редкими звездами, которые грубо перебивались светом столбовых фонарей. Одну такую далекую ночь в Аушвице Карл хорошо запомнил. Чёртов Менгеле был на расстоянии вдоха, поцелуя, удара, но предсказуемо для их отношений под грифом «Недоразумение», вывернулся из расставленной сети и размеренно славировал за горизонт. Вот и сейчас Карл наяву увидел его всматривающееся в толпу лицо, непривычно лишённое фирменной улыбки, которая бы запросто украсила рождественскую открытку для Гитлерюгенда. Но как же Карл ошибался - внимательный взгляд остановился на его лице, демонстрируя узнавание. Менгеле растянулся в улыбке, спускаясь со смотрового парапета к толпе и занимая свое место распределителя в окружении овчарок и солдат. Последовал приказ снять всю одежду, который повторился на нескольких языках помогающими капо. Карл просто не мог допустить этого унижения, которое неизбежно будет его преследовать потом, когда уже все закончится: весь присутствующий армейский состав, кучка предателей капо, а главное этот выродок в белом халате - все до одного будут свидетелями его уязвленного и растоптанного состояния. Они будут смотреть, увидят его раны на груди и спине со шрамированными надписями, не предназначенными для посторонних глаз. Увидят, кто он есть. Карл решил, что для него лучше биться до победного, уложить парочку проклятых солдат и возможно получить пулю, чем упасть так низко. Он свирепо отбился от одного за другим подскочивших по кивку Менгеле рядовых, но после на него налетела целая толпа, содрав в разные стороны сухо треснувшую серую ткань. То, что никто не уложил его тут же выстрелом в голову, еще раз подтвердило, что у подлеца Менгеле на него тут свои планы расправы. Но так ли созармерна его вина открывающейся перспективе возмездия? После события лихорадочно сменяли одно другое. Голые тела - старые, молодые, сгорбленные, прикрывающиеся ладонями - в панике метались, сгоняемые ором и тычками в колонну. Послышались выстрелы, точно бернские зенненхунды перекрывающие и переобразующие массовое блеющее помешательство в порядок. Их никто не регистрировал, не проверял документы, не спрашивал род деятельности и статью, а только сортировали как мясо: на годное и отходы. Карл успел уже себя трижды проклясть, вспоминая, с каким высокомерным упрямством он наотрез отказался в начале войны набить себе татуировку с группой крови в подмышечной впадине, по которой его могли бы прямо сейчас идентифицировать как офицера и освободить. Он знал, что у Менгеле тоже не было татуировки, тот не разрешил клеймить себя как скот. Карл этого уже не узнает, но именно отсутствие клейма поможет в будущем Ангелу Смерти избежать ареста, притворившись обычным солдатом. Когда толпу разделяли на две части под оперные трели Вагнера, Менгеле продирижировал перед подошедшим Карлом стеком, точно сомневаясь, отправить его сразу в газовую камеру или сначала уморить тяжелой работой и голодом… и направил его влево. Вновь разбушевавшегося Карла пихнули к старикам и инвалидам. Ему захотелось свернуть Менгеле шею прямо здесь, но он четко понял, что никто не признал в нем министра, никто на него толком не смотрел, замешав как черпаком в общую безликую массу новоприбывших. Средь гула и всхлипов, кашля и плача, приказов надзирателей - никто бы не разобрал его упрямого шепота: «Меня зовут Карл Брандт! Хайль, Гитлер! Схватить предателя!» Колонну приговоренных к немедленной расправе уводили в сторону первого из четырех крематориев, озарявших темноту рвущимся пламенем из гудящих труб. Далее последовала процедура стрижки, которая Карла не коснулась - над ним заранее поработали, еще до посадки в вагон-скотовозку. Каждому всучили по куску мыла, сваренного из таких же товарищей по несчастью, о чем здесь никто, кроме Карла, не догадывался. И отправили «принять душ». Карл понял, что это конец. Вот сейчас солдат заберется на крышу и забросит в трубу банку с гранулами «Циклон-Б». И вся эта волнующаяся толпа начнет задыхаться парами синильной кислоты, царапая друг друга и пытаясь выбить дверь. А после тело Карла просто истлеет в печи, выпустив в трубу его душу и горстку пепла. Сердце взбесилось и перешло на произвольный ритм, то замирая, то проламывая грудину. Больше не увидит ни сына, ни Адольфа. Прощайте, родители. Очень бесславный и горький конец, Карлито. За дверью уже слышались хлопоты капо по транспортировке их одежды с обувью в тележки и тачки. По крыше застучали сапоги, лязгнула заслонка трубы. Вот, сейчас. Прямо сейчас… И сейчас же лейки душевых под потолком затряслись и низвергли на толпу шквал холодной, но такой долгожданной воды. Карл сделал невыносимо глубокий вдох и поднял улыбающееся лицо навстречу струям. Его время не пришло, во всяком случае ни здесь и не так. Ему выдали полосатую робу и бушлат, дырявые ботинки какого-то мертвеца. Ему набили номер. Его погнали в общей массе на плац построения и теперь уже подвергли процедуре регистрации. Менгеле кивнул стоящему рядом обершутце, и тот молниеносно, возведенным в автоматизм движением, подскочил и в три хлопка обыскал Карла. Выудил из внутреннего кармана бушлата какие-то документы, обернутые в полиэтилен, и передал Менгеле. — Так-так, и кто же это у нас? - Менгеле деловито изучал подложные документы, все также демонстрируя зубы и взгляд мертвой рыбы. - Кадиш Лем: политический преступник, еврей. Пригодишься мне на электрической вазэктомии, а днем такой здоровяк должен поработать на строительстве дорог во благо Третьего Рейха. Задорно подмигнув, предатель откинулся на стул, протяжно зевнул и бросил взгляд на часы. Расправился, значит, с ним, пока комендант и офицерский состав почивают после очередной вечерней попойки. В раскрытый чужой паспорт ударило два штампа, и Карла сопроводили в трудовой барак. Время потянулось бесконечной чередой голодных, тяжелых, холодных дней. В бараке была печь, но ее нечем было топить. Карл спал на третьем ярусе, зажатый пятью телами, что упрямо сохраняло ему жизнь. То, что называлось «супом» и ежедневно плескалось в его миску на обед, оказалось лишь водянистыми помоями, из которых порой можно было выцепить подмерзший картофель или сморщенную морковь. Хлеб откровенно недовешивали. На его габариты по регламенту требовалось как минимум вдвое больше. Но тут никто не озаботился сведением каких-то там расчетов. На ежедневных дорожных работах приходилось долбить мерзлую землю. Не привыкшего к тяжелому физическому труду доктора медицины спасало лишь крепкое телосложение да природный мускульный тип. Менгеле вовсе не забыл о нем, а лишь предоставил время пообжиться и познакомиться с лагерной жизнью, так сказать, от первого лица. Потом начались его переселения из барака в барак. Где в одном его заразили брюшным тифом и кровохарканием, а в другом… В другом сначала никого не оказалось, когда он заселялся на свободное место у входа. А вечером в барак завалилась шумная толпа с перекошенными лицами, состоящая из физических и психических инвалидов. Однорукие и колченогие гаденько смеялись, обступив новичка, а пара шкафоподобных психов с признаками вырождения на лице поспешно вырвались вперед, утробно рыча и кивая. Карл снова сорвал медленно подживающие связки, пока выродки его удерживали и брали как женщину: один за другим, другой за следующим… — Тебе идут слезы, мой милый Карл, - успокаивающе шептала мама, маленькими стежками кружевницы приводя его тело в хотя бы кажущееся нормальным состояние. На самом деле он был уже необратимо изменен. - Ты такой сильный и смелый, но я тебя не оставлю и помогу пройти этот путь. От начала и до конца. Мамина нежная улыбка, разрастаясь и обнажая зубы, превратилась в ненавистный волчий оскал с диастемой. — Ты оценил мой выбор, Карл? Я о братьях Уве и Гансе. Классический имбецил и тяжелый идиот - чудовищно прекрасный приплод трактирной проститутки. Я таких аппаратов в жизни не встречал, дружище. - Ватную тишину взорвал задыхающийся, почти счастливый хохот. Дни пошли на убыль, он это чувствовал. Он очень устал, так устал биться о стены этого припорошенного пеплом тупика, что сил не осталось ни на мысли, ни на вопросы. Почему его никто не хватился? Почему месть Менгеле приобрела столь чудовищные размеры? Что ждет его завтра? Он выйдет отсюда живым?.. К слову сказать, сам Менгеле не ощущал той желанной радости возмездия, что напророчил себе, планируя встречу с Карлом. Все круги его персонально организованного ада вызывали разве что ощущение уныния, опустошенности и тщеты. Это не помогало, не работало, даже частично не прикрывало зияющую рану в груди. А значит, с Брандтом пора было заканчивать. В конце ноября грунт на дорожном строительстве промерз настолько, что ни лопаты, ни кирки уже не справлялись, но для узников все равно нашлась работа на улице - загружать в телеги тела преждевременно погибших и перевозить в глубокий котлован на окраине лагеря. В какой-то момент обессиленный Карл оступился и упал, а подняться ни сил, ни желания больше не нашлось. Он не отреагировал на пинки бригадира капо и был просто заброшен сверху на свою телегу, аккурат на гору из шести тел. Его ловко доставила к котловану новая пара рук и спихнула вниз, в гниль и смрад будущего кургана. Карл прикрыл глаза и ждал, ясно понимая, что потерпеть осталось всего ничего. На небе зажглась первая звезда, когда в набежавших сумерках послышался зов. Его звали по имени, настоящему имени, которое когда-то так просто принадлежало ему. Никаких номеров или оскорбительных обращений. Карл. Где ты. В яму кто-то спрыгнул, ослепляя светом карманного фонаря. Кто-то тронул его лоб и шею. Кто-то держал, тянул, ставил на ноги, принимал на плечо и укладывал на носилки. Кто-то заботился о нем и латал, чтобы после неизбежно сломать и изувечить. Заново, черным по белому. На третий-четвертый день блаженного полузабытья рядом с периодически навещавшей его мамой он был поспешно возвращен в барак, из которого ему запретили выходить еще несколько дней. В лагере стоял невообразимый гудеж и суета. Без того неоднократно метеный земляной пол был вылизан до пылинки, одеяла выстроились в ровные стопки по правому краю нар, около печи появилась аккуратная пирамида буковых поленьев. Во дворе все также выравнивалось и очищалось от первого снега. Наверняка, в Аушвице грядет большая проверка, возможно даже от самого Гиммлера. Вот тогда-то Карл встанет и пойдет, подаст руками сигналы и пассы, которые могут узнать лишь избранные и приближенные фюрера. Нацарапает на лице свое имя и священные руны. В общем все то, что он уже неоднократно делал, пытаясь привлечь внимание нынешнего комменданта Хёсса и других непробиваемых местных офицеров. Но был привычно сбит с ног и отделан подскочившими солдатами или надзирателем. В то утро суета достигла своего апогея, и Карл отчетливо различал в разномастной речи соседей по бараку фамилии Мюллер и Крихбаум - возможно, эти два мастодонта гестапо вышли на его след, приведший их в район польской Бжезинки. И, возможно, именно сегодня он поменяется местами со своим мучителем. Но Менгеле будто бы совсем не трогала создавшаяся суета. Он также привычно с первыми петухами зашел в очередное новое пристанище Карла и быстренько провел штатную селекцию постояльцев, просто переставив его направо, а оставшихся шестьдесят цыган - налево. Толпа, взревев, рассыпалась проклятьями в сторону несправедливого доктора, но тот уже степенно шествовал в следующее здание, отдав приказ солдатам сопроводить Карла в свою лабораторию. На удивление, в лаборатории ему в меру дружелюбно был предложен нормальный завтрак и кофе. Молоденькая немка в накрахмаленом чепце белой курочкой хлопотала над ним, вызывая лишь бешеное желание свернуть ей ладную шейку. Карлу вполне прозрачно давали понять, что это его последний завтрак, что нисколько не испортило ему аппетит. Карл поморщился от болезненной инъекции в плечо: немка-неумеха попала в сосуд, еще и всадив ему по косой. Последней связной мыслью стало, что будет верхом циничности и торжеством абсурда, если Менгеле расчленит его в анатомическом театре прямо на глазах комиссии. А те, естественно, увидят лишь его номер на руке, но не его самого. Очнулся Карл уже на операционном столе, сквозь ресницы разглядывая деловито снующего туда-сюда Менгеле, уже зафутляренного в операционный костюм, маску и шапочку. Он что-то раздраженно шептал, натирая перчатки антисептиком - на автомате или боялся занести ему инфекцию? Карл прислушался и уловил, что вся эта пламенная речь была обращена к нему. — ...Заслужил гораздо большего за свое деяние… Следовало дать тебе задохнуться в первый же день… Намажу штаммами сибирской язвы открытку от тебя… Им повезло, что ты никого не любишь… Счастливый… Карл с удивлением обнаружил, что ублюдок не привязал его конечности к столу, зато грудь его была прочно зафиксирована кожаными ремнями. Хочет, чтобы он оборонялся? — Очнулся? - Менгеле ногой задвинул под стол стальные тазы для стока крови. - Сейчас я расфасую тебя по бутылям и колбам. На твою тушу придется выделить пару-тройку полок, ну так мне не жалко. - Тихо звякнули инструменты, опущенные в изогнутую миску. - Мослы и кишки, уж не обессудь, достанутся Оркану и Альме: щенкам сейчас важно правильно питаться. Ну а кости перетрем на комбикорм, и к следующему Октоберфесту получим знатные жирные рульки к пиву. А значит, твоя жизнь прошла не зря. Ну что за удача?! Эта мразь снова смеялась и глумилась над его вынужденным положением. Карла повело, и к горлу подкатил съеденный часом ранее брецель с кофе. — Ты зверь.., - просипел Карл. Его корпус подрагивал от рвотных толчков, в то время как Менгеле невозмутимо собирал содержимое с уголков его рта отрезом марли. - Как ты… посмел? Менгеле будто бы не расслышал и чуть склонился к нему, шагнув вплотную. Карл молниеносно схватил его за фартук, рывком забрасывая на себя. Руки инстинктивно сомкнулись на шее мрази, ноги зафиксировали бедра. Менгеле напряг шею, будто бы довольно крякнув, и полоснул Карла по ребрам скальпелем. Затем, словно жонглер, перебросил инструмент в левую руку, располагая плоским бочком под глазом противника. Карл на автомате защитил руками глаз, отбросив его руку, и уже сам порезался об обжигающую стальную кромку скальпеля, шипя и разглядывая струйки крови, убегающие за манжеты рукава. Ублюдок уже спрыгнул с него и нервно отряхивался в стороне. — Может я и зверь, Брандт, но уж точно не такое животное, как ты. - От былой напускной веселости доктора не осталось и следа. - Ты нанес мне непоправимый ущерб. Но даже раненный, я смог нагнать тебя и взять за горло. Менгеле прикатил из коридора проектор, установил его позади Карла и выключил свет. — Я был впечатлен, Карл, и до сих пор нахожусь под впечатлением. - Пленка взвизгнула и затрещала, превращая в свет стену напротив. - Ты победил. И как бы я ни махал кулаками после драки, реванш невозможен. На стене заплясали черно-белые кадры, звук был отключен, а Менгеле неожиданно оказался сбоку с циркулярной пилой наперевес, частично загораживая изображение. Но Карл увидел достаточно. — Это не я, - прохрипел Карл. - Я бы не смог… так с тобой. Казалось, Менгеле перестал понимать немецкий. Он склонил набок голову, превращаясь во внимание. — Это все он… Я уезжал в Берлин… а он пришел. Пришел с бумагами. Много… многоплодность. Взамен просил забрать… его с собой, - Карл надсадно закашлялся от такого количества сказанного, но в подтверждение своих слов демонстрировал поднятые ладони. - Я решил… ты мстишь за свои разработки… — Снято на твою камеру, Карл. Лежало с твоей подарочной запиской, сволочь. — Ее украли… и сломали. Мой подарок был… медальон. Шестеренки в голове Менгеле заскрежетали, искря, и начали с нарастающей болью перестраиваться на другой ход. Запоздалое осознание хлыстом прошлось от скривленного лица до ахилловых сухожилий - он что, ошибся? Его что, обвели вокруг пальца, точно вчерашнего первокурсника, подсунув коровью цевку вместо бивня мамонта? И черт бы с Брандтом, но столько времени и средств положить на его выслеживание, похищение и даже отправку в Латинскую Америку вместо него другого человека. Игры с самим фюрером, отвечающего на его горячую переписку по «Энигме» и уверенного, что его Карл готовит почву для возможного отступления за океаном. Отчитываться от имени Карла труда не составило, но Адольф не чурался втягивать его в свои специфические фантазии, и Менгеле приходилось активно изображать экзальтацию на темы копрофилии и подчинения. Ну что за дурак, какой же он дурак… На раздумья времени не оставалось, и Менгеле бросился в архив лаборатории, где в цинковом ящике покоились останки его близнецов. Он планировал позже по всем канонам захоронить их в Кракове, меж могил семьи Бирштейн, но с охотой на Карла это затянулось на неопределенный срок. Как же он сразу не подумал? Надо было еще тогда сделать замеры костей и черепов, чтобы убедиться. Его мутило, колотило как в лихорадке, в ушах звучали псалмы на идише, но руки делали свою работу, когда он разворачивал белую ткань, где покоилась его любовь. Он явственно видел и убеждался, кто перед ним, но заставил себя сделать все замеры и сличить их с информацией, что знал наизусть. Сомнений не осталось - его Адам погиб. Остался второй. Распахнув ткань, доктор смотрел и не узнавал. Пропорции скелета лишь примерно напоминали ему Марка. Череп откровенно другой формы, с пролом на темени, не совместимым с жизнью. Стало так жарко, словно тысяча солнц выстроились в круг, а на голову посыпался градом «Циклон-Б», останавливая его дыхание, словно у последнего в пищевой цепи насекомого. Насекомое и есть. Он схватил не того