метампсихоз

Он нашёл его на самой окраине исторической части Праги. За выгоревшей, замусоленной вывеской над ушедшей в бульварный булыжник дверью скрывался неприметный трактир, обставленный по традициям Средневековья. Из десятка грубо сколоченных столов было занято всего два.  Вошедший неспешно и бесшумно устроился у дальней от входа стены, устроив рядом небольшой чемодан в международных наклейках. Тихо сделав склонившемуся официанту заказ, он принялся рассматривать посетителей, остановив внимательный взгляд на столике в центре зала.  Спиной к нему сидел плечистый советский капитан, пятернёй обхвативший пивную кружку и что-то активно вещающий своему спутнику — темноволосому мужчине в штатском. Последний сидел в сомнительной близости к собеседнику, устроившись полубоком, и задумчиво исподлобья рассматривал капитана. Изредка кивал и заправлял за ухо выбивающуюся прядь. Капитан хлопнул по столу, явно отвесив какую-то шутку, потому что штатский вдруг громко засмеялся, продемонстрировав красивые зубы, и едва заметно коснулся голенищем сапога его ноги.  Не прошло и пары минут, как штатский беспокойно заерзал на стуле и озабоченно потер виски, а после, извинившись, удалился в сторону туалета. Его спутник вышел на улицу, доставая из-за пазухи портсигар. Менгеле тут же поднялся со своего места, придержав падающий стул, и неспешно направился к туалету вслед за штатским. Дверь туалета до упора растворилась, и он обнаружил преследуемого застывшим над умывальником спиной к себе. Если бы на стене висело зеркало, доктор бы заметил хмурое лицо и губы, быстро перебирающие цифры в обратном порядке.  Даже в непривычном твидовом костюме и шляпе, с густыми усами и изменённом инъекциями лицом он бы узнал доктора Менгеле. Еще несколько минут загодя в трактирном зале он почувствовал его инфернальное присутствие рядом. Сейчас же доктор в несколько шагов подобрался к нему, встав за спиной. — Ну здравствуй, доктор, - томно протянул мужчина, прикрывая глаза. - Я уже заждался твоего визита. Так и знал, что будешь не в себе, возьмешь ложный след и побежишь в другую сторону, - его тихий знакомый смех зашевелил внутренности, как клавиши рояля. - Надеюсь, Брандт уже качается в петле с твоей легкой руки? - Он слегка потерся о дуло упирающегося в спину маузера. — Я предоставил это удовольствие Нюрнбергскому суду. Здравствуй, Марк, - стоящий сзади доктор медленно переместил затянутую в перчатку руку с захвата шеи на волосы и убрал отросшие пряди в сторону; шумно втянул воздух ноздрями и провел носом дорожку: от ключицы до уха. Он стоял вплотную и не давал Марку повернуться лицом. - Что всегда отличало вас с братом, так это запах. Я узнаю этот коктейль из страха и желания, но в нем абсолютно твои личные ноты порочности. Марк снова засмеялся, слегка откидываясь назад. Доктор покачал головой, обдав горячим вздохом его макушку. — Значит, теперь ты живешь под его именем. А в Аушвице, получается, погиб второй, плохой близнец? Неудачный. Позор, обуза семьи и жестокий капо, убивающий своих же. Как талантливо, мой милый, - послышался щелчок предохранителя, и дуло чуть сместилось вверх, чтобы одним нежным касанием прошить сердце по сквозной. - Ты во многом переплюнул своего учителя. Бесспорно, мой самый способный ученик. — Я мало того, что вернулся домой в сапогах Адама, так еще и его польского парня себе вернул. Такой сладкий был мальчик, - он непроизвольно облизнул губы, утробно промычав. - С отличием окончил за него курс хирургического дела в военной академии. Я восстановил центральную аптеку отца в Кракове, а по воскресеньям играл на рояле для инвалидов. Евреи до сих пор шлют мне еду и деньги, бывают даже драгоценности. Молва быстро нашла своего лагерного благодетеля, который причинил их родным столько добра, - он довольно хмыкнул, шаря рукой сзади и хватая Менгеле за пальто. - Спасибо, доктор. Освенцим - это лучшее, что случалось в моей жизни, - рука нетерпеливо нашла ширинку, и он перешел на быстрый шепот. - Ну давай уже нагни меня и выеби, а когда будешь кончать, можешь, так и быть, выстрелить. — Почему, Марк?  - дуло немного ослабило давление, а свободная рука нервно одернула пальто. - Зачем ты убил своего брата?! Ведь он столько сделал ради тебя! И даже стоя в газовой печи, в которую ты его затащил, он умолял меня не трогать тебя, пока ты снимал его смерть на камеру! Уверен, что тебе не известны такие чувства, как ревность или зависть. Тогда что? Я покинул свое пристанище только для того, чтобы услышать твой ответ и наконец-то понять это. И да, забрать у тебя кое-что.  — Да, доктор, я знаю чувства ревности и зависти лишь по описанию в энциклопедии, как, впрочем, и многие другие. Но я могу их при надобности успешно демонстрировать, соблюдая каждую запятую из учебника. Только через брата я мог ощутить нечто сложное, не доступное мне по природе. Но из-за тебя, это были только мучительные и мерзкие переживания, после которых мечтаешь лишь о смерти или убийстве. Рука доктора уверенно вернулась на его шею, по нарастающей надавливая на артерию. — Отвечай на мой вопрос, щенок, - зашипел теряющий терпение Менгеле. - Тебя любили и заботились, но ты отрекся и убил его. Почему?! — Потому что… - асфиксия мягким одеялом наползала на голову, - …я должен был спасти его от тебя. Ты понимаешь? Я спас его душу от падение. Как спасал каждый раз, подставляясь вместо него… Приходя в твою лабораторию, ложась в твою постель. Вместо него. - Он плавно оседал в стальной хватке Менгеле. Рука доктора мелко затряслась, он отпрянул и попятился назад, натыкаясь на свой чемодан, почти падая. С ужасом глядя на разворачивающегося в его сторону убийственно красивого мужчину с черными кудрями и влажными вороньими глазами.  Мужчину, которым его Адам уже никогда не вырастит. Давно уснувшее внутреннее чудовище доктора широко зевнуло, и стало медленно расправлять кольца с его позвоночника, переползая в низ живота. К горлу моментально набежал желчный комок отвращения - если человека и может стошнить от себя, то это было оно. Доктор вернул пистолет в пальто и пошел на Марка. Борьба оказалась стремительной и быстро закончилась затрещавшей рубашкой еврея, ударенного лицом в стену и сложенного пополам. — Попробуй издать хотя бы звук — пожалеешь, - со смесью ненависти и возбуждения процедил доктор.  Крепкая белая спина Марка надломано согнулась к земле, от чего отросшие завитки соскользнули в стороны, открывая шею. Доктор высвободил болезненно саднящий член из так и не снятых брюк и склонился ниже, позволив партнёру найти опору, а после припал губами к самому сладкому месту на границе кромки волос и задней поверхности шеи. Запах. Вот что всегда мешало приблизить мираж к реальности. Менгеле мог заставить близнеца замолчать, даже запретить малейшее движение, чтобы не выдать подмены. Но он не мог остановить этот запах — чужой, нелепый, лишний. Доктор выругался, плашмя бросив Марка на пол, и достал из внутреннего кармана пальто непрозрачный пластиковый пакет. Выудив из него затвердевший от бурых пятен крови платок, он поднёс его к лицу, позволяя любимому аромату заполнить лёгкие, а с кровотоком — и каждый орган тела. Возбуждение вернулось незамедлительно, и, встав на колени позади распростёртого мужчины, доктор расправился с его брюками и сделал первый толчок. Утолив первоначальный голод бешеными фрикциями, он замедлился и начал плавно и внимательно забирать себе уже подмахивающего ему любовника, словно пытаясь запомнить все ощущения в деталях и потом хранить их в памяти. Марка надолго не хватило, он протяжно заскулил и поплыл, окончательно сдаваясь.  Уже дрожащий доктор вышел из него, выдергивая и расправляя свежий платок, в который со злостью и излился. Он несвоевременно вспомнил, что мужчина под ним уже наверняка не считал половых партнеров и мог оказаться не чист. И ему вполне могла бы прилететь пара-тройка неприятных инфекций на память. Доктор тяжело поднялся, отряхиваясь и разминая шею в надежде разогнать набегающую мигрень. Перчатки пришли в негодность, и их следовало теперь сменить на медицинские. — Я скучал, Менгеле, - обронил уже сидящий Марк. Оплывающий патокой взгляд безуспешно искал контакта с реальностью, пытаясь зацепиться за окружающие предметы. Он даже не пытался подняться, а только прижался пылающей спиной к кафелю, силясь унять взбесившийся кровоток. Ему срочно были нужны его таблетки. — Поверь, твои кошмары не дадут тебе скучать, - сухо обронил Менгеле, раскуривая сигарету и небрежно справляясь с пуговицами на брюках. - А теперь просто живи с этим, мразь.  После он быстро распахнул свой чемодан, оказавшийся оцинкованной мини лабораторией, напичканной колбами и инструментами. Противно и с оттяжкой хлопнула резина перчаток. Взяв все необходимое, доктор склонился над Марком со своей фирменной улыбкой на лице. Он действовал четко и стремительно, жадно ловя болезненную мимику своей жертвы, не издавшей ни звука, пока он не закончил работу. — Советую не искать встреч, маленький Малх*, - вместо прощания выдал Менгеле уже в дверях.  — Не-ет, - покачал головой мужчина, сидящий на полу сломанной куклой и рассматривающий перепачканную собственным семенем руку, пока кровавые дорожки мерно бежали по шее, сливаясь на пояснице с потоком крови. - Я найду тебя, куда бы ты ни спрятался, доктор. Но тот уже не слышал его и спешно покидал это место, этот город и этот континент. Через пару минут в туалет ворвался взволнованный капитан, найдя своего спутника накладывающим скрученные из рубашки жгуты на окровавленный бок и с такой же повязкой на голове. — Адам! Кто это был?! - Закричал бросившийся к нему Алексей, тщетно пытаясь развернуть того к себе лицом, после просто помогая зажать место ранения и речитативом выдавая своим ориентировки доктора по рации. Он прижал отвернувшегося мужчину к большой яростно вздымающейся груди и поцеловал в макушку. — Ни...кто, — сглотнул Марк, запрокинув голову на его плечо и чувствуя, как кожу плавят горячие капли, убегая к вискам и оседая в повязке. — Никто. Уже с другими документами и перевоплощенный в католического священника, Менгеле активно заметал следы своего присутствия в Европе, спеша на ближайший рейс до Асунсьона и унося в чемодане правое ухо и вырезку плоти одного ненавистного еврея. Ночью Марк без конца ерзал и ворочался в мокрых простынях. Сон упорно не шел, таблетки плохо справлялись, а любовник, как назло, дежурил в ночном патруле. Он запрещал себе вспоминать, но чертова белая обезьяна упорно врывалась в воспаленное сознание во всей чудовищной красе. Так живо все вытесненные слова и образы снова обрушились на его голову, воспоминания сжигали разум. — Ты мне больше не нужен, - внятно и твердо произнес превратившийся в палача близнец. «Я люблю тебя», - отражалось в сознании Адама, когда брат заносил стек для обрушающегося града ударов. «Ты не достанешься ему», - вбивалось в агонизирующий мозг, когда он срывал с него одежду и натягивал через голову погребальный талит. «Прости меня». Заволок в тесную камеру, за спиной на полу стонал окровавленный человек в том же одеянии. И Адам простил его.  …Жадно рвущаяся запечатлеть мгновения пленка бешено крутилась и пульсировала… И он в последний раз умолял Менгеле не трогать брата. …Пламя неистово забирало и перерождало его, унося прочь с этой планеты. А на полу, по ту сторону жаропрочной стеклянной двери, корчился на полу, сгорал и плавился вместе с братом Марк, забирая все страхи и боль себе. А потом Марк остался совсем один.

***

После того как Брандт высадил его из своего лоснящегося черной змеей мерседеса в самом центре Берлина, буквально в квартале от Рейхстага, Марк метнулся в потемки ближайшей подворотни, чтобы начать свой долгий путь эвакуации. Там и тут постоянно проезжали патрульные, распевая знакомые ему еще по Освенциму нацистские песни. Из окон вывешивались счастливые толстые блеклые немки, бросая под колеса цветы и поправляя на подоконниках герань и вывешенные красные флаги со свастикой. Несколько раз ему в спину пронзительно звучал свисток булочника и скорняка, почтальона и цветочницы. Несколько раз в его сторону бежали спущенные с цепей собаки, которые в тупике всегда замирали перед бешеным взглядом опасно замершего и сжимающего кулаки зверя. Выбраться из Берлина было сложнее всего, эта дисциплинированная свора почти лишала возможности надежно укрыться и безопасно переночевать. Все кусты и деревья в парках были выстрижены по линейке, для удобства птиц - прорежены в соответствии с Регламентом. Хаузмастеры домов запирали чердаки на замки, как и входные двери, и ворота. На присыпанных деревянной щепой деревянно-металлических детских площадках, словно созданных для тренировки собак, все навесы и домики были щербаты и не скрывали свое содержимое от посторонних глаз. Но зато там повсюду росли съедобные растения: ежевика, кизил, кучерявый орех и кислые хрусткие сливы.  Марк наконец сориентировался, что лучший ночлег - в так называемых «маленьких садах». Дачах, которые могли зеленым островком неожиданно примкнуть к парку, церкви или вырасти прямо в конце квартала. У каждого утопающего в овощах, ягодах и цветах маленького участка был обязательный деревянный сарай для садового инвентаря, в которых Марк компактно помещался. Позже, за городом, были фермы с теплыми конюшнями, охотничьи домики и деревянные вышки на лесных опушках для охоты на дичь. У Марка пару раз была возможность завалить одиноко идущего нациста, чтобы переодеться в его форму. Но это было бы фатально, учитывая его классическую еврейскую внешность, которую не спутаешь даже ни с итальянской, ни с греческой. Тут бы любой фермер выстрелил в него, даже не задав и вопроса.  Он чувствовал, что всюду полыхает пламя нарастающей войны, словно окружая его в дугу. В Польшу возвращаться нельзя, весь восток в агонии, Франция пала. Он ощущал маленькое чистое пятно на юго-западе, и Марк интуитивно решил держать курс в Швейцарские Альпы.  Он помнил, как доктор читал им книгу про девочку Хайди, сироту, что отправили к деду в глухую швейцарскую деревню. И как хорошо ей там было босиком пасти коз в окружении горных пиков и эдельвейсов на самом отшибе цивилизации. Вот и ему требовался такой одинокий дед, которого, возможно, придется убить, чтобы спокойно переждать окончание войны.  А потом вернуться домой. Быстрее добраться до цели помогала железная дорога, где в вагонах с щебнем,  зерном или в холодильниках с провиантом он мог относительно безопасно и, соблюдая маршрут, двигаться к своей цели. В один из вечеров разбитый и голодный Марк забрался в просторный вагон, устланный притоптанным сеном. Забывшись поверхностным сном, он чуть не пропустил момент, когда на улице загудели толпы узников, готовящиеся погрузиться в пустой состав. Марк сорвался с места и ужом вынырнул из приоткрытой двери последнего вагона, до которого толпа еще не добралась. Послышалась автоматная очередь, но припустившего меж составами еврея было ни человеку, ни пуле не догнать. Нет, второй раз он в Освенцим не вернется. Отбежав на безопасное расстояние, Марк согнулся пополам в попытке восстановить дыхание, чувствуя какие-то малопонятные спазмы в солнечном сплетении. Спазмы разжали его челюсть и прорвались страшным хохотом, быстро перешедшим в рыдания. Кажется, это называлось нервным срывом, и было просто реакцией тела на сильный стресс. Марку это однозначно не понравилось, он не хотел неприятных сюрпризов от своего организма. Но он хорошо помнил все химические формулы веществ, что Менгеле замешивал для его недельной таблетницы. Которые наверняка помогут, как только он достигнет своего прибежища и добудет все ингредиенты. Швейцария была в военном нейтралитете и выгодных торговых отношениях с вермахтом, так что железнодорожный путь подошел для пересечения границ как нельзя лучше. Пришлось зацепиться за дно вагона и перемещаться снова ночью, но овчарки учуяли его, на подлете замечая опасную тварь, готовую в любую секунду перегрызть их глотки. Собаки привычно отступили. Марк спрыгнул на землю сразу после пересеченной границы, ему необходимо было совершить перевал в холодной, угрюмой, затянутой туманами незнакомой местности. И он бы однозначно там погиб, если бы не попутная машина с сердобольным семейством, что предложило подвести его до больницы. На что он на ломаном немецком им объяснил, что является беженцем без паспорта и страховки, и ему некуда идти. И ему очень нужна работа. После небольшого разговора, касающегося его навыков, было решено приютить его на время у себя. Взамен Марк согласился преподавать дочерям четы игру на фортепиано. Жизнь в швейцарском шале на окраине живописной деревни была умиротворенной на грани реальности. Хозяева оказались радушными простыми людьми, которые не лезли с расспросами и активно вовлекали Марка в повседневный быт, будь то совместные трапезы или горные прогулки, а также праздники с местными танцами. Источником же душевной нестабильности стали для него две маленькие хозяйские дочки. Марк не знал как нужно правильно в мирное время обращаться с детьми, у которых тебе не нужно выкачать всю кровь или подсаживать инфекцию в порез. Да еще и дети женского пола - он часто не понимал, чего они от него хотят, слишком сложной была их палитра чувств и желаний. — Марк, будь нежным, - просила младшая Сюзи, когда он размеренными движениями гребня распутывал ее длинные волосы. На его немой вопрос, она вытащила из своего будуара лебяжье перо и принялась водить им по его векам и губам. Марк начинал понимать. — Не-ежным, - перехватывала Сюзи его руку, интенсивно наглаживающую шипящую кошку. Она невесомо провела его рукой по мягкой спинке зверя, раз и два, от чего довольная тварь потянулась и мирно завалилась на бок. И Марк наконец понял. Вторая девочка по имени Матильда тоже часто мучала его загадками, вынуждая по ночам то вертеться, то грызть уголок подушки. Когда однажды он с проклятьями отогнал от ворот какого-то неопрятного бродяжку, просившего подаяния, Матильда звонко поцокала на него на пороге и заявила: — Нужно быть милосерднее! - Молчание. - Проявить великодушие. - Марк пытался прочесть на ее лице подсказку. - Чутким быть, - теперь девочка уперла руки в боки и округлила глаза. - Жалость, сострадание, Марк… - Дохлый номер. Он ее не понимал. Матильда кликнула сестру и, как только та подошла, тут же вцепилась ей в волосы, заваливая на пол и косясь на Марка. Парень молниеносно подскочил и оторвал ее руки от Сюзи, встал между ними, тяжело дыша и горя желанием ударить чертовку. Но он бездействовал от понимания, что ему придется уйти, если нарушит строгое правило этого дома: «Детей бить нельзя». — Тебе ее жалко? - спросила Матильда. - Да, теперь жалко, я же вижу. Попрошайку никто не бил, его жизнь побила. Это надо понимать, и тогда ты сможешь стать милосердным. Марк все еще не понимал, но уже начал догадываться. Месяцы, проведенные в горах, дали ему так много, что совсем не хотелось возвращаться на родину. Здесь действительно оказалось все, как в той детской книжке, и эдельвейсы, и свобода в окружении гор. Но война закончилась, Германия капитулировала, а это значило, что пришло время расставания и новой главы в жизни. Но то воспитание чувств, что так искренне подарили ему добрые и тактильные сестры, стало самым ценным его сокровищем, что он увозил с собой в другую жизнь: нежность, жалость, вина, гордость. Обратная дорога в Польшу пролетела для Марка как один бесконечно долгий день. День средь руинов, чистого неба и отсутствия людей в стальных шлемах повсюду.  На удивление, Краков почти не пострадал от присутствия нацистов, которые, как оказалось, провозгласили его исторически немецким городом.  Возвращение в родной город Адама Бирштейна было очень горячо принято среди выживших родственников, соседей и друзей, преподавателей и незнакомых мужчин, которые запросто подходили и обнимали его на улице. Аптеки отца были разграблены и переделаны в склад, немецкую булочную и жилое помещение. Родители погибли еще в начале оккупации, пару месяцев прячась у друзей-поляков, но найденные и расстрелянные в очередной нацистский рейд. Найти их могилы среди тысячи одинаковых холмиков на простом поле в конце города стоило большого труда, но опять же помогли близкие семьи. В один из дней поле превратилось просто в одну перерытую могилу, покрытую мертвецами, которых опознавала и забирала для перезахоронения бесконечная вереница людей. Марк решил во что бы то ни стало вернуть их фамилии все, что было в его силах. Забрать свой дом, восстановить дело отца, стать врачом и жениться. Было тяжело и длительно превращать хаос разоренного муравейника в порядок, но самозванка-королева умело превратилась в рабочую особь, когда надо, отращивая для удара челюсти, а когда - невероятную жажду любви. Восстанавливающаяся община в тысячи рук возвращала свою прошлую жизнь, и так Марк узнал и сохранил в себе новые, доселе неизвестные ему чувства: солидарность и взаимопомощь.  А еще этот бывший мужик брата, уже женатый и отец, прилип как банный лист, досаждая желанием то потаскать мебель, то разгрузить коробки, то зажать его в тихом углу. Марку не нравилась его неуместная осторожность и старательные минеты - он запретил ему приходить и мило болтал с другими посреди улицы. И наконец-то этот тугодум однажды затащил его в тень мостовой и жестко взял. А потом поперхнулся извинениями, увидев довольную улыбку на лице «пострадавшего». Многие уже отметили, что Адам изменился, но все списали на ужасы плена и потерю близких. Обретение понятливого любовника позволило в деталях изучить чувственную анатомию мужского тела: этот душка довольно быстро согласился лечь под него, открыв другие грани наслаждения и подарив неведомое ранее чувство благодарности. Негодяй Менгеле ненавидел, когда его трогают, и наверняка берег свою задницу для самого дьявола. Все бы ничего, но этот дурак стал предъявлять на него права и, едва избежав свидетелей, устроил настоящую истерику, когда узнал, что «его Адам» женится. Поляк грозился раскрыть его перед родственниками невесты, и тогда ни одна уважающая себя еврейская семья не отдала бы за него свою дочь. Ему, отстроившему свой дом и дело, заканчивающему медицинскую академию добропорядочному еврею, оставалось лишь жениться и продолжить род Бирштейнов - но этот ревнивец слов не понимал и ломал его планы. Пришлось задвинуть назад свою благодарность и заткнуть того поцелуем и вспоротыми кишками. Когда месяцем ранее Марк посетил свой первый шидух при синагоге, то сразу же выбрал себе подходящую невесту. Хотя сначала его взгляд остановился на рослой громкой еврейке с рыжей косой и старше его лет на пять, он решил все же не рисковать - такая могла бы уже иметь проблемы с зачатием, а у него не было на это времени. Поэтому он подошел к юной, миниатюрной, несколько нахмуренной пани, и постарался сделать все, чтобы та ему улыбнулась. И он получил, что хотел. … Молодая жена обернулась для Марка сущим кошмаром, как будто он снова оказался в разросшейся толпе швейцарских девочек, которых абсолютно не понимал. Она вешалась на него, просила ласковых слов и всюду лезла - в его шкаф, его лабораторию, его мысли. А сколько она плакала, это уму не постижимо. Гораздо больше, чем его бедный брат плакал из-за доктора. Неужели с ним жилось даже хуже, чем в окружении нацистов и крематориев? Ей не нравилось с ним в постели, ни это сладкое стремительное соитие и жесткий темп, ни минет, от анальных утех она вообще ревела белугой. Марк был в панике, штудировал все книги по женской физиологии, перешел на дамские романы и психологические талмуды.  Итогом стало то, что он начал осыпать ее подарками, возил в красивые места, называл маленькими животными вместо имени и подключил в армию затаенные чувства: нежность, заботу, жалость. Но Ревекка больше не улыбалась, как будто чувствуя его притворство. Марк, как проклятый лицедей, играл любовь, ревность, восхищение, раскаяние - она ему не верила. Брак спасало лишь то, что ему досталась не по годам мудрая жена, не переносящая их ночное недопонимание в семейные будни - она беспечной ласточкой каждое утро летела хлопотать по дому, работать в аптеку, навещать родителей, которым и намека не сделала о несостоятельности собственного супруга. А потом она решила помочь ему, видя его непрекращающиеся попытки и физическую невозможность дать ей человеческое тепло. Неоднократно застав его глотающим горсть таблеток по утрам. Она пошла на игры с придушиванием и порезами, взамен получив внимательного любовника, ищущего и с восторгом находящего все ее чувствительные места, живо реагирующего на любое прямо озвученное желание. Родители и друзья не могли нарадоваться на эту идиллию. Маленькая и смертоносная, но по-настоящему гордая собой королева-самозванка внутренне ликовала, уже по праву венчанная на трон и вновь отрастившая крылья. Внимание юркой ласточки сначала разделилось между мужем и сыном, а через год полностью перешло на дочь. А значит, главная миссия Марка была завершена, и он был снова свободен и снова совсем один. Потом была череда панических атак и неконтролируемых повторяющихся нервных срывов, перенесших его взбесившееся тело в горячие пузырящиеся воды Карловых Вар. Доктора прописали ему каждый март и сентябрь посещать это неоготическое здание психиатрической клиники и откорректировали состав его пилюль на более щадящий. В свой следующий приезд он увидел его. Этого и впрямь похожего на медведя типичного славянина, гогочущего на всю улицу и пронзающего нутро прищуром серых глаз. И Марк захотел его себе. И он пошел в сторону этой шумной толпы советских солдат, прочь он резных ворот клиники, в которые так и не позвонил. Опытному в перевоплощениях Марку удалось без труда внедриться в эту развеселую компанию и стать их ежедневным спутником, лишь частично понимающим их славянский диалект. Этот мужлан совсем не понимал намеков, которые обычно работали, что выводило Марка из себя. Он бесился от чудовищного возбуждения и желания уничтожить эту гранитную глыбу, упорно не замечающую его интереса. Но Марк понимал, что тут все очень тонко, и мчаться в лоб бронепоездом не получится. Это не его жена, у которой были традиции и обязательства, и которой было уж лучше с ним, чем опозоренной и разведенной. А эта льдина могла запросто славировать в закат, если допустить малейшую ошибку, что непременно бы вернуло его в стены клиники, только уже на постоянной основе. Этот Леший, Лёша, Алексей… только подтрунивал над ним и ершил его волосы, уделяя все внимание своим дружкам. Но Марк умел ждать. И он дождался, когда эта улыбка была стерта с лица Алексея нападением вооруженной группировки антисоветски настроенной чехословацкой молодежи. На солдат, мирно гуляющих в увольнительной, набежало с лесистого холма двадцать вооруженных человек. Началась толчея, закончившаяся ранениями с обеих сторон и сложенными в линию мятежниками, словно карты, рубашкой вверх. Плечо Лешего задела пуля, и он нахмуренный сидел в стороне, восстанавливая дыхание и зажимая рану рукой. Марк быстренько порвал свою рубашку и перевязал его плечо. Затем подумал и помог с ранениями всем без разбору участникам стычки. Леший смотрел на него как-то по-другому, уже без иронии и вовсе не взглядом старшего брата. И Марк понял, что настала пора идти ва-банк. Как-то он позвал их компанию в снятые апартаменты помочь затащить тяжеленный антикварный рояль. Они быстро управились, а Алексей, как Марк и рассчитывал, начал шутить на тему: неужели их личный доктор еще и играет на пианино, и не зря ли они надорвали себе мениски. Марк дал им немного себя поуговаривать, а потом после легкого академического поклона зарядил им пятую Прелюдию Рахманинова в соль-миноре**. Улыбка снова сползла с лица Лешего, а с Марка семь потов сошло, пока он высекал свои чувства из клавиш. Когда же мелодия перешла на степенный ход, Алексей подхватился и вышел из гостиной. Марк остановился моментально и сорвался следом за ним под бурные аплодисменты и свист товарищей. Леший стоял в темноте коридора, закрыв ладонями лицо и беззвучно плача. Увидев подошедшего Марка, он горячо и благодарно обнял его и тут же почувствовал поцелуй на своих губах. Марк обнимал и целовал его, сцепив в замок руки за его спиной. Позади слышались торопливые шаги спешащих ретироваться приятелей, сдобренные шепотом и смешками, но это уже было не остановить. Леший остался у него и вообще впустил его в свою жизнь, приняв всю его бесконтрольную нежность, признательность, обожание и заботу. Приняв срывы, всплески бешенства и непрогнозируемую жестокость. Взамен принеся в дар любовь, которой Марк очень хотел научиться именно с ним. Это было совсем как с братом… Кому-то было важно, ел ли он сегодня и где у него болит, кто-то всегда укрывал во сне и готов был защитить. И прощал. Всегда. Пока не появился чертов доктор и не снес в пятнадцать минут все его блоки и защиты, изуродовав его тело и растоптав душу, перемешав все хорошее и плохое в нем в один серый хаос. И тогда он познал, что значит доверие. Ничего не утаив, не приукрасив, рассказал Алексею абсолютно все, открыл ему свою сущность и вывалил черную липкую массу своей боли. Леший неверяще мотал головой и был неподвижен, а потом вдруг схватил его руками и ногами, превращая в комок, и завыл, точно умирающий зверь.  Марк знал, он уйдет, должен уйти. Но он остался. Посчитал Марка главной жертвой этих мытарств и попросил покреститься в православие, когда он увезет его на свою родину.  И Марк согласился. Он увидел, что значит любовь как служение и самоотречение. Он был счастлив снова слышать свое настоящее имя от воистину своего, настоящего человека. * Прабабушка часто говорила: «Не балуйся, а то божетко придет, ушко отрежет». Но потом оказалось, что это был никакой не Божетко, а святой Петр, который отсек мечем ухо участнику взятия под стражу Христа - рабу Малху. ** Прелюдию №5 Рахманинова можно послушать в экспрессивном исполнении Дениса Мацуева.