метампсихоз

Однажды, когда вроде бы уже ничто не предвещало беды, Марк это впервые почувствовал.  Снова почувствовал давно похороненное состояние невыносимой наполненности и телесной вибрации. Ночами его изводили сны, где он был рыбкой в аквариуме, чутко ждущей, когда ее приласкают по ту сторону стекла, когда он услышит такой добрый и любящий голос, обращенный только к нему.  Сны о рыбке возвращались с хаотичной периодичностью, пока не явился этот последний, чудовищный в своей реалистичности сон: маленькую рыбку сжали крепкие руки, тянули к себе, на свет, любящий голос в страхе кричал. Рыбка испугалась, ей было слишком больно и слишком ярко, и она тоже в ужасе закричала. Рыбка изо всех сил пыталась посмотреть и, наконец, увидела размытый силуэт Демиурга, который бережно касался ее кончиками пальцев и шептал: — Добро пожаловать, Адам. Я создал тебя. Марк страшно закричал, просыпаясь, загнано дыша и заливаясь потом. Это было невозможно, просто не могло физически случиться… Но этот нацистский выродок натворил что-то страшное. Сознание покинуло Марка, спасая от надвигающегося черными тучами сумасшествия, ослепив на исходе пониманием, что он больше не один.

***

Жизнь доктора Менгеле в самом сердце Южной Америки, в солнечном Парагвае, неизбежно была наполнена суетой и хлопотами, связанными с очередным переездом и перевоплощением в другого человека, соответственно загодя приготовленным документам. Ему важно было наконец-то, после облавы  израильского «Моссад» на главного распределителя гестапо Эйхмана в аргентинской Патагонии, оторваться от таких же бежавших «своих», которые уже повсеместно отстраивали на новых землях свою маленькую Германию, да почти Четвертый Рейх, с позволения амбициозного президента Перона. Последний мечтал сделать Аргентину новой сверхдержавой, укрепленной мозговыми и финансовыми вливаниями из павшей Германии, пока Штаты и Советский Союз заняты друг другом в шаге от Третей мировой войны. И хотя Менгеле презирал это этнически перемешанное стадо, жилось ему в Буэнос-Айросе с виду вполне сносно: чудная вилла с садом в самом центре, предприятие по производству мебели и деревянных игрушек, вечера классической музыки и утопающие в изобилии торговые улицы, а также собственная медицинская практика - в строгом католическом государстве аборты были под запретом, но состоятельные семьи всегда могли обратиться к надежному немецкому доктору во избежание рождения бастардов и хлопот по устройству их в приюты. Увы, неопрятного краснобая Эйхмана взяли, а следующим в расстрельном списке числился Менгеле, который с годами уже расслабился и во всю жил под собственным именем. Но ни шпионы «Моссад», ни Интерпол отнюдь не спали, уже наступая на пятки и во всю вынюхивая его в местах скопления немецких перебежчиков на материке. …Он же просто хотел замести все следы и от чужих, и от своих, чтобы, наконец, осесть в надежном месте на достаточный для его цели срок. Цена за его голову с двадцати тысяч марок уже почти взлетела до миллиона, но это даже несколько оттеняло его решимость остаться на свободе и добиться цели. Изначально отравленное утратами существование в Аргентине, периодически озаряемое новостями от братьев, нанявших частных детективов для поиска Марка, в один судьбоносный момент озарила ослепляющая надежда.  Доктор Гердон из Оксфордского университета опубликовал в известном медицинском журнале свою работу на тему создания репликации лягушки путем введения в обезъядерную донорскую яйцеклетку ядра соматической клетки другой особи. Это означало, что потенциально любой живой организм может быть полностью дублирован, при соблюдении ряда условий. Менгеле загорелся идеей вернуть себе Адама, но для этого требовался его однояйцевый близнец Марк и его ДНК из клеток тела. План созрел быстро в опьяненном перспективами мозге доктора. Во-первых, он согласился с предложением американцев, которые активно, тайно, через подставные фирмы, покупали разработки бежавших докторов, и которые он неоднократно отклонял. Как бы ни сложилось, его вакцины и результаты исследований принадлежали Рейху и в нужный момент должны были послужить Родине. Но в этот раз он согласился поделиться некоторыми исследованиями в сферах борьбы с раком и микрохирургии, взамен потребовав свести его с англичанином Гердоном, и только. Ему не нужны были американские доллары, он хорошо финансово подготовился к отъезду, да и общее с братьями Алоизом и Карлом-младшим предприятие приносило существенный доход. Во-вторых, он решил сам поехать в Европу и срочно разыскать Марка - детективы были мотивированы лишь назначенным содержанием, а у него был колоссальный личный интерес. Интерес, который, мягко сказано, трепал его ночами, убил аппетит и заставлял исступленно просчитывать ход фигур на доске до самого мата, еще до начала решающей игры. А в-третьих, он начал изучать всю информацию о человеческой душе, сделав упор на иудейский Танах. Который ни слова не говорил о перерождении, а только о слиянии всех душ со своим Создателем. И воздаянии. Но как же Менгеле агонизировал, когда прочел строки Екклесиаста: «И вернется прах в землю как изначала, а дух вернется к Богу, Который дал его». Он же планировал как можно скорее захоронить останки Адама в свой следующий приезд в Европу, но это снова затянулось - и к счастью! Сейчас у него была хотя бы надежда, что неупокоенный дух Адама все еще принадлежит этому свету, ибо тело до сих пор не предано земле. «Красная глина» еще не вернулась в свою стихию, из которой когда-то вышла и превратилась в жизнь*. Мысленно он постоянно обращался к нему, просил вернуться, помочь ему, поверить, дать единственный шанс. Он сделает все, чтобы создать это хрупкое вместилище жизни - прекрасное и бренное тело, но вложить в него его душу он был не в силах. Поэтому лишь слепо уповал на чудо. И наконец, ему необходимо было найти постоянный источник забора яйцеклеток. Ирена давно жила своей жизнью и встречалась с каким-то башмачником, не пожелав последовать за ним - дважды доктором медицины и антропологии. Она воспитывала их сына, к которому он больше не мог приехать и которого видел теперь лишь на фотографиях; жена объявила его умершим на русском фронте, чтобы Рольф перестал ждать и спрашивать о нем. Отец упорно настаивал на их разводе, она-де чернит их род связью на стороне. А что вытворяет его сын Большой Карл, как национал-социалист до мозга костей, ни разу не прокомментировал. Более того, в подвале родительского дома был устроен целый алтарь под его парадным кителем и рабочим халатом, гордо украшающими стену. Решение, на удивление, нашлось в ближайшее время. Его брат Карл-младший скоропостижно скончался аккурат на Рождество, грузно завалившись на сияющую ель, увенчанную свастикой. Его вполне себе еще молодая жена Марта была во вдовьем горе, так что семья решила отправить ее в небольшое путешествие к родственнику на далеком материке. А этим родственником и был Йозеф, который решил поспешно развестись и снова жениться, опять же - с идеи жадного до доли в семейном предприятии отца. Естественно, фиктивно. Осталось только уговорить дорогую гостью… В течение трех месяцев Йозеф добился всего, чего так хотел. У него завязалась активная переписка с ученым Гердоном, который свел его еще с парой параллельно занимающихся тем же исследователей. Естественно, ему пришлось скрыть свою личность, прикинувшись пытливым начинающим ученым, как бы ни хотелось поправить оппонента и указать на его погрешности в практической части. Он активно обратился к микробиологическим исследованиям по межклеточному обмену ядер, повторив опыт Гердона с земноводными и, наконец, перейдя на млекопитающих. В его лабораторию почти ежедневно приходили почтовые посылки из Европы и Америки, полные необходимого инвентаря и химикатов. Наблюдения четко документировались, превращаясь в графики, что покрыли все свободное пространство на стенах лаборатории и кабинета-спальни Менгеле. Он заметно похудел, но даже мигрень отступила, ей просто места не осталось в этом одержимом идеей мозгу. Он почти с порога заявил приехавшей Марте, что ему нужен ребенок. Но не традиционным способом, и потребуется ее терпение к некоторым безопасным медицинским манипуляциям. Взамен он дает ей полную свободу и защиту в замужнем статусе, отказ его и Алоиза от наследства умершего брата, а также он объявит ее своей единственной наследницей на случай своей смерти. Родившееся дитя она оставит здесь, сразу уехав и забыв о нем навсегда. Марте предложение показалось чудовищным, но Йозеф понимал, кому он это предложил. Как истинная немка, она за пару дней взвесила все выгоды и риски, вспомнила парадный китель в подвале, своего мужа, так похожего на Йозефа, и свой скромный по итогу вдовства статус в их семейном деле. И согласилась, потребовав все оформить документально. Довольный Йозеф размашисто подписался и в книге регистрации брака, и в завещании. Стоя напротив дома семьи Бирштейн, всего в шестидесяти километрах от Аушвица, Менгеле задумчиво курил и принимал решение. Войти и перерезать горло и этой симпатичной еврейке, и похожему на нее мальцу в ермолке, и кудрявой девчушке. Но, пожалуй, из-за девчушки он решил просто зайти и спросить, где же сейчас глава семейства, который в течение трех дней так около дома и не появился. Хорошо, что глупенькая хозяйка не могла отличить немца от англичанина и искренне поделилась, что Адам до апреля в Чехии, но дозвониться до него не получится. На что Менгеле заверил, что найдет его сам и сделает сюрприз. И его сюрприз более чем удался. Все было готово к этой немыслимой авантюре, когда доктор в предвкушении заперся на ключ в своей домашней лаборатории.  Марта стойко терпела забор материала, которого было на вес золота, и приходилось вновь ждать до следующего витка ее цикла. Он обколол ее стимуляторами и дело пошло бодрее - у него уже имелся с десяток прекрасных яйцеклеток, которые он готов был выпотрошить и начинить крупицей жизни долгожданного существа. Сначала ничего не выходило, и зигота не хотела делиться, просто погибая в питательном веществе чаши Петри. Но под конец, одно из ядер мышечной клетки Марка гордо воцарилось в пустом жилище и заставило маленькую новую клетку яростно делиться. Это была победа, которую стоило теперь удержать. Предстоял долгий и трудный путь. Им обоим.  Беременность Марты проходила спокойно. Йозеф купил небольшой дом в колониальном стиле, укрытый с трех сторон густой стеной старого сада и леса, глядящий террасой на обрыв. Ближайшая деревня состояла всего из десятка домов и располагалась в отдалении, ниже по холму, а до города было три часа ходу.  Он дважды в день проводил осмотры жены, контролировал ее давление, следил за ее питанием, забирал на прогулки и старался всячески радовать и утешать. Когда Марта отдыхала или читала, Йозеф мастерил качели или деревянный домик на сваях, маленькую колыбель, так похожую на ту, что делал для сына Рольфа - с вязью дубовых ветвей и защитными рунами на изголовье. Перед сном он приходил к жене и слушал маленькое сердце, разговаривал и гладил свое сокровище, уговаривая так активно не пинаться и постараться перевернуться головой вниз. В один из мирных дней, когда до предполагаемых родов оставалось уже меньше месяца, Марта неудачно оступилась и пролетела через три ступеньки вниз с лестницы, ничком упав на деревянный пол. На шум выбежал доктор, в ужасе глядя на стонущую жену в разрастающемся пятне отходящих вод с примесью крови. От сильного удара начала отходить плацента, а значит, ребенок стал терять кислород. Стоило прооперировать Марту немедленно, но без необходимой подготовки и хотя бы одного ассистента, это представляло для нее опасность. У него бы не было для нее времени во время неизбежной реанимации ребенка, и она бы просто скончалась от потери крови. Как бы там ни было, жена выносила ему дитя и должна была остаться в живых. Йозеф перенес ее в свою лабораторию, устроил в кресле и стал поспешно готовиться к родам. Он поставил ей стимулирующую капельницу и дал подышать кислородом, отказав в анальгетике - жена должна была оставаться в сознании и активно ему помогать, если хотела выжить. Крови было немного, а значит плацента в целом была состоятельна, оставалось развернуть маленького упрямца вниз головой наружным акушерским поворотом и набраться терпения.  Шли часы, Марта была совсем вымотана. Когда сердцебиение ребенка стало слабеть, Менгеле закричал на нее, призывая стараться лучше, помогая и выкручивая руками на свет новую жизнь. Это был его Адам - невероятно крупный, с густой черной челкой, залепившей глаза, и весь красно-синий. Самое страшное осталось позади, и словно в подтверждение этому, ребенок в его руках громко и требовательно закричал, вызывая у обоих родителей слезы радости.

***

После отъезда Марты в их дом пришла опытная кормилица-гуарани из ближней деревни, чтобы обеспечить ребенка грудным молоком и присматривать за ним в отсутствие доктора. Адам рос очень подвижным неусидчивым ребенком, которого редко можно было застать спокойно идущим или мирно играющим. Неугомоныш вечно мчался, перепрыгивая грядки и седлая забор, висел на дереве головой вниз, забирался на крышу, топая по чердаку, и был вечно грязный по локоть.  Он ни в чем не знал отказа, а на редкое «нет» всегда отвечал изучающим вороньим взглядом и ослиным упрямством, в котором, несомненно, переплюнул своего предшественника. Лишь многократно порезавшись, нападавшись и сломав палец, он понял цену этому «нет». Доктор был терпеливым родителем, всюду таскающим дитя с собой, будь то поход в горы или визиты в отдаленные города. Адам любил зоопарки, любил животных, и отец построил для него собственный «птичий домик», куда тот мог приносить и выпавших из гнезд попугаев, и пострадавшую от винта черепаху, и раненную змею. Йозеф с теплотой наблюдал, как мальчишка старательно перевязывает и кормит своих питомцев, а если не справляется, то зовет его, с гордостью уверяя раненных тварей, что теперь-то им точно помогут.  Адам обучался дома, но гулять ходил в деревню, к местным ребятам-метисам. И тогда он начал проявлять себя как страшный драчун. Он бился за любую шутку в сторону своей внешности или что он приемный в семье, или что его отец странный и прогнал мать. Доктор не вмешивался, считая, что чадо само разберется и найдет свое место в этой почти звериной и прямолинейной детской иерархии. И Адам постепенно вклинился в местную детвору, возвращаясь с прогулок уже без ссадин и синяков. Попытка привить ему любовь к музыке провалилась, как и надежда усадить обучаться таблице Менделеева. Он зевал за нотами и рисовал усы и прически химикам в учебнике. Йозеф заносил в пухлый блокнот все сходства и несоответствия в характере, поведении и способностях Адама. Безусловно, он не смог бы воспроизвести все исходные условия, в которых рос первородный Адам, но некоторые несовпадения вызывали вопросы.  Самый большой вопрос вызвало появление у него еще в раннем возрасте воображаемого друга. Он мог смеяться будто сам себе, отвечать кому-то ночью или обижаться на пустоту и выбегать, хлопнув дверью. Однажды Йозеф застал еще пятилетнего сына на террасе, увлеченно что-то рассказывающим кому-то невидимому. — Адам, подойди, - тот сразу подбежал и обнял отца. - Ты с кем-то говорил здесь? - Адам неуверенно помотал головой. - Познакомишь нас? — Мой друг стесняется и не хочет, чтобы я про него рассказывал. — Ну а показать-то мне его можно? Просто покажи, где он сейчас находится. Адам виновато потупился и ткнул пальцем в свой лоб. Доктору стало жарко от мысли, что натура Марка могла так же включиться в ребенке, и возможно, его так же придется лечить и компенсировать его психику. Но последовавшая фраза сына заставила пересмотреть все причинно-следственные связи: — Мы просто играем с моим другом. Сейчас мы играли в «Опиши, что видишь».  Йозефа начали посещать догадки. — И как же зовут твоего друга? — У него очень красивое имя - Дубли Кат. Эта связь близнецов всегда озадачивала доктора, а у этой редкой пары - так вообще виделась чем-то из области сверхразума и телепатии. Он запретил сыну игры с ментальным другом, запретил отвечать на его слова и просьбы. И Адаму пришлось послушаться. Дубли со временем перестал появляться и шептать ему пакости, на вроде украсть ключ от лаборатории и добавить содержимое тюбика с черепом отцу в чай, или натереть лестницу наверху жиром, или устроить пожар. Адам и сам со временем понял, что Дубли злой, хоть тот часто и обнимал его, окутывая блаженным теплом и шепча о любви. Но Адам больше не отвечал ему. Иногда Адам чувствовал его боль и ярость, и тогда он нарушал запрет, посылая тепло и любовь этой темной сущности в своей голове, неизменно слыша в ответ громкое ненавидящее «Убирайся!». Но боль постепенно стихала, ярость отступала, и друг становился прежним. Подрастающий Адам начал со временем задаваться вопросами. Где его мать. Почему он совсем не похож на немца. Что отец постоянно делает в своей лаборатории и почему запирается в спальне на ключ. Почему со временем становится к нему холоднее, словно избегая объятий и слов любви. Подрастающий Адам становился все больше похож на себя настоящего, хотя по сути являлся, бесспорно, другим человеком, не помнящим ничего из прошлых событий. Йозефа начал вновь обволакивать этот одуряющий запах, когда тот подходил близко. Эти глаза снова влажно мерцали, выворачивая душу. Голос менялся, обрастая бархатом, топот сменялся на мягкую поступь. Он снова обратился к музыке, уже без приглашенного учителя перебирая клавиши и листая сольфеджио. Когда-то давно, мечтая вернуть Адама снова в свою жизнь, пусть даже в качестве сына, Йозеф совсем не ожидал такого удара под дых. Горькая ирония была в том, что они поменялись местами, и теперь уже доктор забирал наволочки и вчерашнее белье Адама в свою комнату. Прятал и ненавидел себя. Сын все еще боялся грозы, и как всегда ночью прибегал к его спальне, барабаня в дверь и надеясь услышать поворот ключа, стремясь оказаться под его защитой и теплом. Но натыкался лишь на холод и тишину, трясясь от слез и прямо на полу забываясь сном с мольбой на губах. А по ту сторону двери на смятых простынях содрогался в беззвучных рыданиях его отец. Боль снова настигла их, даже в этом Эдеме, что он с такой надеждой создавал для Адама. Йозеф принял решение разыскать и пригласить в дом еврейскую гувернантку, чтобы та обучила Адама всем традициям и нормам поведения иудея и ввела его в их веру. А еще он чаще стал пропадать в городе с визитами у своей любовницы. Адама же переполняла обида и злость на отца, которого стал редко видеть и от которого больше не чувствовал того доверия и принятия, что всегда были в его распоряжении. Он продолжал заботиться о нем, лечить и отвечать на просьбы, но вечно был далеко в мыслях, смотрел на него без улыбки, а на прямой и обычный вопрос о любви вместо привычного: «До луны и обратно» просил сыграть для него или помочь кормилице на кухне. Однажды он решил проследить, куда же отец так зачастил отлучаться, порой задерживаясь и с ночевкой. Оказалось, что он посещает кого-то в гостинице в тихом городском квартале.  За дверью номера на мансарде Адам слышал приятный женский голос, который через пару минут превратился в грудной стон. Не подумав, он яростно заколотил в дверь, вызывая по ту сторону застывшее недоумение и тишину. Никто, похоже, не собирался ему отворять, и тогда он стал пинать дверь ногами, выкручивая ручку. Послышались чертыхания и тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге стоял взбешенный отец в одном белье. Его злость трансформировалась в потерянность и немой вопрос, а с Адамом начало происходить нечто ужасное. Его стало накрывать и разрывать желание опуститься на колени и стянуть это проклятое топорщащееся белье вниз… Страшные мысли и осознание себя больным ублюдком бросило жар и кровь на его лицо, а язык отказывался ворочаться, в попытке хоть как-то исправить положение и хотя бы извиниться. Он боялся посмотреть в его глаза, не желая увидеть в них понимание. Но еще больше — что перед ним сейчас просто захлопнут дверь. Так стыдно и противно от себя ему еще никогда не было.  И потом он увидел протянутую в его сторону руку и услышал этот хриплый голос: — Пойдем, Адам. Пора становиться мужчиной. Йозеф провел сына в комнату и представил растянувшейся в постели Петре. Она тепло улыбнулась Адаму, понимающе кивнув, и перекатилась в простынях, призывно хлопая ладонью рядом. Тот упирался и не хотел идти, пока доктор стягивал с него одежду и наконец не рявкнул: — Хватит упрямиться!! Если ты сейчас это не сделаешь, клянусь - ты пожалеешь, Адам. Парень очень волновался и злился, но красивая женщина перед ним все взяла в свои руки. Йозеф разместился в кресле неподалеку, скрестив ноги и закурив. Он что-то записывал и рисовал в своем блокноте, жадно ловя стоны и вскрики разгоряченного любовью Адама. …Уже в дверях довольная Петра чувственно поцеловала каждого из них по-очереди и получила от доктора небольшой сверток в красивой бумаге, слова благодарности и обещание их скорой встречи. Портил картину только насупившийся, но тихий Адам. Когда они оказались в машине, отец обнял его совсем как раньше и начал что-то ободряюще говорить про то, что очень гордится им и что эта Петра отныне в его полном распоряжении, нужно лишь сделать предварительный звонок. — Может еще возьмешь ее жить к нам?! - не выдержал Адам. - Так удобно ходить к ней по-очереди! Давай составим график, как ты любишь! Отец лишь улыбался его бешенству и наглаживал по голове. — Это абсолютно нормально, мой дорогой, а главное - безопасно. Петра моя пациентка, она чиста. Мой отец в свое время так же отвел меня к женщине и помог инициироваться в мужчину. — А он тоже присутствовал и рисовал тебя в блокноте? - душа Адама источала яд, и он просто не мог остановиться. - А если я скажу, что хочу мужчину? - Чувство проклятого дежавю снова заполнило легкие, утопив разум в стыде и решимости. — Поверь, дорогой, существенной разницы нет. С мужчиной даже технически сложнее, поэтому женщина предпочтительнее. Конечно, если это не любовь. — А что, если это... Йозеф убрал от него руки и завел двигатель. «… один несносный пожилой немец и мой отец?..» - так и не закончил Адам. Дома Адам долго отмывался, силясь стереть с себя и эти духи, и весь сегодняшний день. Позже в своей постели он трясся от ужаса, через столько лет снова призывая Дубли бесконечным «Помоги».  Сначала была просто ватная блокада и давящая тишина, в один момент разразившаяся бранью в стиле «тупица» и «слабак». А потом справа он услышал знакомый теплый шепот: «Он не твой отец», а слева: «Найди бумаги». На следующий день доктор снова уехал в город, на этот раз принимать пациенток в частном кабинете, и Адам начал рыскать по дому в поиске ключей от спальни и лаборатории. Отец всегда носил связку с собой, но должны были существовать и дубликаты, зная его немецкую предусмотрительность. Он потратил битый час в поисках ключей, пытаясь представить себя рациональным отцом, который наверняка спрятал ключи в месте, куда бы Адам никогда не полез. Он отправился в летний домик у кромки леса и поворошил палкой золу в маленькой печке, выуживая ключи. Он не любил это место и в детстве боялся печку, которая будто бы оживала, скалясь и замышляя его сожрать. Вот и сейчас на загривке ощерились и заволновались волоски, посылая импульс вниз по бедрам ливнем мурашек. Адам побыстрее покинул это место и на цыпочках метнулся в лабораторию, чтобы прислуга не заметила и не позвонила доктору. Адам потерялся и не знал, что ему искать. Здесь все было в бумагах, картотеках, зарисовках. Экспонатах. Взгляд остановился на небольших колбах с его именем и порядковыми номерами. Пять «Адамов» мясными крошками плавали в мутном растворе, а шестая колба была пуста, но так же пронумерована и датирована. В верхнем ящике рабочего стола он нашел какую-то подборку статей и переписки, все они касались лишь одного - искусственное создание человека, многократное рождение одного и того же человека. В конце были его фотографии. Нет, не его. Этот человек был старше, обрит наголо, одет в полосатую пижаму с нашивками и сфотографирован в трех ракурсах - профиль, анфас и полубоком в шапочке. На боковом снимке, где голова его опиралась на фотофиксатор, фигурировала табличка с номером, точно он был заключенный. Отец создал его в этой пробирке номер «6» из человека в пижаме?..  Он просто жалкий урод, которого соштопал доктор Франкенштейн? Дубли звал и звал его по имени, пока Адам что есть силы бежал через сад, перепрыгивая ограду и взрытые корни деревьев подступившего леса. В лицо хлестали ветки, хватали за волосы; стволы мешали вырваться, стеной вырастая из земли. Он вконец выдохся и забрался на развесистую араукарию, раненым зверем прибившись в соединение ветвей. Он запомнил эти записи и рисунки в блокноте: новорожденный Адам «6» - гипоксия, крупный плод, кровоизлияние в глаза, рост… вес… Рисунок младенца в карандаше, рядом зарисовка раскройки параметров черепа крупно и скелета мельче. Адам «6» растет, пополняя блокнот рисунками и параметрами, и порой сравнительными таблицами, где сопоставляется с некими «А» и «М» в мимике, реакциях, оттенках волос и кожи, форме ушей и наличием родинок. Постоянный анализ, прогноз, риски и темные пятна. Почти взрослый Адам «6» выгибает позвоночник и шею, становясь мужчиной, на его бедре прорисовка большой берцовой кости.  Гениальный в своей дерзости проект появления так лелеянного чудовища, плацдарма для научных статей и мирового рукоплескания. «За что он так со мной?» - спрашивал Адам многократно. И наконец сознание отражало тихое: «Ты не причем». «Я верил ему, что важен», - он пытался осознать свое истинное место во всех этих перипетиях. «Ты действительно важен, но ты дурак», - было ответом. «А кто ты такой, Дубли?! И почему вокруг меня одни ненормальные?!» - ярился Адам под хохот товарища.  «Потому что мы хищники, любовь моя, а ты просто корм», - Дубли сегодня было некстати весело, на что Адам стал его блокировать и вытеснять из своего сознания. «Скажи мне свой адрес», - угасало на периферии. «Адрес, Адам». ...«Никогда». Адам уснул, уцепившись за дерево. Черное пространство трещало и вибрировало, и он шел на свет. Он исходил из пустого помещения со стулом посередине, на который его бросила невидимая рука. На стене перед ним были фотокадры, которые появлялись один за другим, трансформируясь из луча света с противоположной стены в этом кинотеатре для одного. — Это Адам. - Он увидел на фотографии себя, щурящегося от солнца на ступеньках красивого дома. — И это Адам. - Вот он в белом халате улыбается и обнимает скелет, стоя в толпе таких же студентов-медиков. — А кто же это? - Он в маленькой шапке тонкой щепой зажигает на столе семисвечник, что-то говоря фотографу. - Дай-ка подумать. И снова Адам! — Вот Адам. - Он сидит за белым роялем, аккомпанируя поющей толпе карликов, а позади, положив ему руку на плечо, стоит молодой отец. Луч погас, оставив Адама в кромешной тьме, которая вибрировала уже на коже, когда он услышал звериный рык, брошенный прямо в лицо: — А ты никакой не Адам, а всего лишь такой же дубликат, как и я!!! Адам слышал в отдалении свое имя, голос раскатом призывал его. Он замерз, одежда отсырела в вечерней росе, а руки тряслись от напряженной позы. Он просто хотел домой, и чтобы лаборатория была в первозданном виде, не выпотрошенной и запертой на ключ. Чтобы отец просто вернулся домой и они сели побеседовать за ужином. Чтобы он ничего не знал; чтобы отец не узнал, что он знает. Но это было уже невозможно, поэтому не хотелось ни отвечать, ни спускаться из своего убежища. Никогда. Он услышал треск и поскуливание деревенских охотничьих собак, которые кинулись в его сторону и затоптались у корней дерева. Потом появился широко шагающий доктор с длинной палкой в руке. — Слезай оттуда немедленно, Адам, - отец волновался и запыхался. Он подошел вплотную к дереву и протянул вверх руки, как в детстве, готовый поймать его.  Адам спустил одну ногу и через мгновение оказался в объятьях доктора, который то с силой прижимал его к себе, то ощупывал всего в поиске возможных ран. — Я так испугался. Ты же совсем не знаешь лес, здесь бродят пумы, кабаны, повсюду змеи. Зачем ты сбежал? Почему не дождался меня? - он завернул его в свою куртку, как будто ему снова было десять. — Я все знаю, - отпрянул Адам, таращась на Йозефа. - Ты мне не отец. Ты меня слепил в лаборатории из останков бывшего любовника. Ты пытался растить меня его копией во всем - музыка, медицина, а сейчас и религия. Стал трусливо прятаться от меня, когда я начал мужать, чтобы не содомировать раньше совершеннолетия. Или я в чем-то не прав?! Йозеф укоризненно покачал головой, с горечью узнавая эту дерзость и нежелание держать субординацию, за которые раньше бы запросто влепил по лицу. — Во всем. Ты не прав во всем, Адам, - теплота разом покинула его голос. - Я твой отец, твой создатель, и не важно, каким способом ты мне достался. Ты мой. - Адам получил сухой поцелуй в висок.- Насчет останков любовника - это тебя не касается и не смей больше рассуждать о том, о чем понятия не имеешь. Тут ты снова дважды ошибся…  Я давно понял, что невозможно воссоздать идентичную личность, и пытался помочь тебе найти свой путь, раскрыть таланты. Я не настаивал и давал тебе искать дальше. В итоге ты мастерски гоняешь мяч и чинишь механизмы, но боишься крови и исполняешь репертуар за третий класс фортепиано. И насчет «содомировать»… Нет, я точно не планировал этого. И не планирую, я клянусь тебе. — Регулярно я чувствую дикие, отвратительные вещи. И не справляюсь, не могу их контролировать, как будто себе не принадлежу. Я не хочу превращаться в него. Не хочу, чтобы, смотря на меня, ты видел другого человека. Смотреть на тебя чужими глазами. — Я вижу тебя и видел всегда. - «Потому что знаю, что это ты, Адам. Ты вернулся ко мне. Не забыв, как всегда, встать по ту сторону пропасти». - Нам пора. Мы должны уехать из страны. Опешивший и вмиг остывший Адам заторопился вслед за уходящим прочь от него отцом. Он ни за что не хотел куда-то уезжать из своего отчего гнезда, прочь от кормилицы, птичьего домика, сада и своих друзей. Но пришлось отнестись к ситуации со всей серьезностью: доктор действительно поспешно забрасывал вещи в чемодан, отдавая слугам четкие распоряжения - кому и что следует себе забрать, когда они покинут Парагвай, а что необходимо упаковать и спрятать в лесном бункере, о котором Адам впервые слышал. Йозеф быстро начеркал несколько записок для знакомых, Петры, в свою частную практику и ринулся в лабораторию. Там он собрал очередной увесистый чемодан и, наконец, посмотрел на обескураженного несчастного сына, который и не думал собираться. — Это что, из-за меня? Я теперь наказан, и ты решил меня проучить? Я не должен был узнать и все испортил? Я никуда не поеду, - невовремя захлюпал он. — О, нет, только не сейчас. Потерпи хотя бы до машины, Адам, а там вместе поплачем. - Доктор позабытым, но отлаженным движением смахнул платком его слезы и поцеловал глаза. - Если мы сейчас же не уедем, то меня схватят, а тебя… сдадут в детдом. И это при лучшем раскладе. Если израильские ищейки схватят их, то Менгеле ждал бы жесткий и длительный допрос, окончившийся повешением, как это было и с Эйхманом, которого даже в урне не вернули родным. Адаму же в таком случае ничего не угрожало, кроме как быть неудачно пристроенным к ортодоксальным опекунам в тех пыльных и бесплодных палестинских землях, что наводнили остатки адептов жидомассонского заговора. Если же первыми их возьмут американцы… Они заберут себе все: сотрут его личность, завербуют, заставят работать на себя, присвоят все его исследования и будут выжимать до последнего, после просто бесследно утилизовав. Если они узнают про Адама… То пленят его и, как белую мышь, поместят в клетку в своей «Зоне 51», где будут мучать и препарировать вслед за подопытными гуманоидами. Первый уже взрослый клонированый человек, которого не должно было существовать, если одноклеточно слушать их вечные рассуждения о морали. Он не допустит этого… даже если придется сделать это самому. * Имя Адам переводится с евр. как "красная глина"