метампсихоз

Выложены главы 10 и 11 Это был самый настоящий побег. Синяя элегантная «Богвард Изабелла» доктора тяжело просела, груженая увесистым скарбом беглецов. Менгеле лишь в полчаса разминулся с нагрянувшими в его практику шпионами «Моссад», но смышленая арийка медсестра выверенно отправила тех по ложному адресу и сделала срочный звонок доктору домой. Они пересекли бразильскую границу лишь на рассвете, где Йозеф предъявил уже загодя подделанные паспорта. Все это было настолько сюрреалистично, что Адам даже перестал волноваться, стараясь быть полезным, а не мешать. Что-то было не так. Не может эта паника отца, опять вернувшая в его пальцы ненавистные сигареты, быть только из-за его искусственного появления на свет. Ему грозило в худшем случае общественное порицание, изгнание из медицинских кругов, но едва ли тюрьма. Адам уже большой и вряд ли бы надолго задержался в приюте. Но почему тогда они несутся по прериям, точно за ними сам нечистый гонится? Их встретил незнакомец и сопроводил на ферму, окруженную полями. Фермерами оказалась чета венгров-мадьяр с двумя сыновьями возраста Адама. Они выделили им несколько комнат на втором этаже. Все называли отца Петер, а его настоящим именем. Отец нанялся к ним управляющим, вплотную занявшись сельским хозяйством, животноводством и понуканием рабочими в полях. Адама он отправил в местную школу, что посещали и хозяйские сыновья. С последними Адаму, по обыкновению, пришлось сначала подраться - но им хватило и одного раза. Когда они наперебой елейно выясняли, трахает ли гауптштурмфюрер мелкого жида в коровнике или просто колет ему ночью в сердце фенол и мышьяк попеременно, Адам вломил им одновременно двойным ударом амбидекстра. Отец отчитал его вечером, так и не ответив, что эти клоуны имели в виду. Потом стало потише, и они даже начали помогать ему с португальским. Адаму не нравилось здесь, не нравились эти люди, этот уродливый язык, не нравилось, как меняется и ожесточается отец. Новоиспеченный Петер гонял нерадивых рабочих, которым запрещал опаздывать, пить и курить, иначе выгонял с работы. Он постоянно бубнил под нос, что в доме неопрятно, в еде слишком много паприки, а детям не хватает манер. Уже и не понятно стало, кто в чьем доме живет, а хозяйская жена стала частенько захаживать к доктору за полночь, пока муж на выездах. Как-то довольно переглядывающиеся пацаны венгры притащили местную газету, первую полосу которой украшала фотография улыбающегося молодого отца. Адам заперся в комнате и начал читать. В статье на первом развороте описывались невероятные страшные события, сводившиеся к медицинским экспериментам немцев над евреями, народами «синти и рома», военнопленными, инвалидами и близнецами. Отец позировал в увенчанной черепом военной фуражке набекрень, среди таких же наряженных военных, около окопа в свитере и галифе, во фраке и остроносой невестой под рукой… И везде он улыбался, точно вокруг блистал бурлеск, а не шла мировая война. О последней Адам узнал лишь недавно, по обрывкам фраз в доме, которые жестко прерывал доктор. Теперь пазл начал складываться. Немцы напали на другие страны, творили страшное, проиграли и большой диаспорой бежали на этот материк. Понятно теперь, почему отец никогда не давал ему материалов по новейшей истории. Он делал основной упор на древние предания про тамплиеров, Гиперборею и ариев, сдабривая рассказы рыцарскими гравюрами Дюрера, изображением «солнечного человека» Фаренкрога и цитируя Хайдеггера и Ницше. Нацистский преступник с родинкой на щеке, щелью между зубов и рычащим баварским акцентом - его отец, за голову которого назначена сумма с шестью нолями. Жизнь на отшибе в глуши, поддельные паспорта, запертая на ключ лаборатория, отсутствие гостей в доме. И он его семья. Адаму было плохо. Так больно, как не было за всю жизнь разом. Вот уж прав был царь Соломон: «Кто умножает познание, умножает скорбь». Как отмотать пленку назад, чтобы вернуться в блаженное неведение и детскую беспечность? Как принять этого незнакомого отца, убийцу и психопата, который ничуть не раскаялся и не собирался отвечать за содеянное, вольготно живя на широкую ногу? Как далеко убежать, чтобы остановить эту реальность и эту боль?.. У него не нашлось другого варианта решения этой дилеммы, кроме как которому его научил отец - прямо и без экивоков поговорить, разобраться, выразить свою позицию. Он нашел доктора разъезжающим на тракторе, сопровождающем комбайн для сборки зерна фирмы «Сельскохозяйственная техника Менгеле». Не картина, а почти мечта любого махрового нациста, живущего под лозунгом «Кровь и почва»: работа на своей земле среди своего кровного народа. Только земля чужая, да смешение наций вокруг. Уже спустились сумерки, но управляющий не отпускал людей домой, пока не будет выхолощена последняя лента пшеницы. Через полчаса последовал отбой и краткий инструктаж на завтра. Отец возвращался взмыленный и покрытый слоем мучнистой пыли, которая уже начала чесаться на коже. Адам пытался рассмотреть в нем того изувера из газетной статьи, пристально оценить походку и взгляд - но ничего, указывающего на его невменяемость, не замечал. Все выглядело до ужаса обычным и рутинным. Хлопает по плечу, задает вопросы про домочадцев и ужин, сетует на нерадивых помощников и ностальгирует по рабовладельческому строю. — Я прочел одну газету сегодня. Там было про тебя на два разворота. Менгеле притормозил и уставился на восходящий обрезок луны. — Я тоже ее прочел. Девяносто процентов драмы и десять фактов. Убери сложносочиненные рассуждения о жестокости и зле, помножь на сотню, даже тогда ты не поймешь, что там происходило. А эти такие же вчерашние надежные винтики великой нации сегодня с пеной у рта линчуют прошлых собратьев и готовы платить за их головы. Даже не покинув родных городов и не сложив регалий.  — А как же их убрать, эти рассуждения о зле? - теперь Адам стал улавливать эти флюиды решительного жестокосердия, что исходили от отца. - Как я должен теперь к тебе относиться, по-твоему? К мяснику, детоубийце, садисту, сумасшедшему? Мне что, пойти с тобой суп хлебать как ни в чем не бывало?! Менгеле развернулся и схватил моментом задрожавшего Адама, впечатывая в себя и прижимая его голову к своей. — Адам, милый Адам… Ты единственный до кого мне есть дело и кого этот мир не заслуживает. А я заслужил, я вырвал тебя из небытия и присвоил. Тебе ничто не угрожает рядом со мной. Я всегда на твоей стороне, но уйти тебе не дам, я буду преследовать тебя вечность, от меня не избавиться. Ты всегда будешь получать лучшую версию меня. А для остального мира я был и останусь Ангелом смерти и мясником. Он отпустил вырывающегося сына и зашагал обратно к грядам обмолотой пшеницы, сгорая от бешенства и бессилия. Адам поспешил к себе и заперся, желая никого больше не видеть и ничего не знать. За последующую неделю доктор ежедневно подходил с утра и перед сном справится о его самочувствии и убеждая выйти, упрашивая забыть все гнусное о нем и вспомнить их совместное, их дом на обрыве. Снова уверял, что любит его до луны и обратно. Адам же корпел с карандашом над картой Бразилии и начал паковать чемодан. Его затворничество было прервано на шестой день внезапным грохотом внизу и последующей тишиной. Адам прислушался у двери и услышал сдавленный стон. Он мигом выскочил и бросился с лестницы вниз. Увидев осевшего на пол отца и беспорядок от сорванной скатерти с ужином вокруг, он застыл на пол пути. — Адам… в чемодане…медоксомил, - отец уставился на свою подрагивающую, тяжелеющую правую руку. А потом снова перевел глаза на бездействующего сына. - Адам? В ушах с шумом крови раздавалось шипение ментального друга, без остановки повторяющего: «Убей, убей, убей, убей». И Адам не двигался с места, рассматривая подергивающуюся мимику лица и шокированный пониманием взгляд. Душный тропический климат все-таки добил его страдающую мигренями голову стабильно повышающимся давлением. В стороне заверещала венгерка, бросаясь к доктору и крича Адаму, чтобы он что-то сделал. Эта перекрашенная в блондинку потаскуха Гитта, что прыгала ночами на его отце, взывала к его совести и смотрела с ненавистью. Тут он будто очнулся, возвращая легким дыхание, а мышцам движение. Бросился в спальню доктора и принес все необходимое. Он не умел делать инъекций в вену, но выбора не было - протер, набрал, вколол на автомате, то ли помня манипуляции отца, то ли…  И куда ты собрался бежать, Адам? Пришли люди, был врач, отца увезли. Адам не был уверен, хочет ли он, чтобы отец вернулся живым, или нет. Или пусть вот так все и закончится… Но через неделю сам поехал и привез его домой, наняв домашнюю медсестру. Доктор выкарабкался, но не сразу. Пришлось обучиться всему у сердобольной сестры и переселиться в его комнату, как он всегда мечтал до недавних событий. Отец много лежал, вставал с трудом, с Адамом не разговаривал. Венгерке пришлось пригрозить разоблачением перед мужем, чтобы не беспокоила их по поводу и без. Адам понимал, что нужно минимум полгода реабилитации, чтобы отец окончательно оклемался, и он как мог старался сократить этот срок: давал по часам лекарства, массировал, упражнял его руку, сам готовил полезные блюда, выводил его на воздух, читал вслух и ставил послушать его любимые оперы. Ночами обнимал его спину, даря тепло и присутствие, а когда тот засыпал - умолял простить его за слабость. Настала пора Адама тревожиться и опекать своего родителя, будто они поменялись местами и теперь он отвечает за вверенную ему жизнь. Время шло и было принято решение переехать всем фиктивным семейством на большую фазенду, которую выкупили заокеанские родственники отца и разделили между их семьями пополам. В новое живописное жилище к ним потянулась незнакомая Адаму вереница знакомцев отца со звучными фамилиями Рудель, Герхард, Боссерт, что нагнетали обстановку волнующими новостями - того поймали, этого ликвидировали - и предложениями срочно перебраться в более отдаленные места с предоставлением охраны и даже участия национальной гвардии. Но отец никому не верил и предпочел тянуть время, во всех и каждом подозревая уже шпионов.  Восстанавливающийся доктор уходил в долгие одиночные прогулки, окруженный стаей выдрессированных собак. Он отстроил из камней смотровую вышку на холме, совсем как на их прошлой ферме, и мог часами смотреть в бинокль на подъездные дороги, чувствуя, что и так и так осталось недолго. Приходил сын и приносил таблетки, ужин и одеяло, что-то расспрашивал и разговаривал с тишиной. Разряжающаяся для него Гитта настойчиво требовала внимания и не выбирала выражений в обвинениях игнорируемой женщины. За что и получила тыльной стороной по старательно накрашенному лицу, заваливаясь на пол после столкновения с тумбочкой. Йозеф вспомнил свою мать, архетип которой навсегда поселился в его костях и время от времени включался в сознание. И снова эти отчаянные глаза и торопливые шаги на лестнице. Адам, как и на протяжении вечности, бросается защищать пострадавшую тварь, прикладывая лед и успокаивая поток проклятий. Но тварь здесь не единственная, поэтому он берет доктора за плечи и уводит на воздух. Когда Адам окончательно воплотится и опять начнет плакать, Йозеф просто пойдет и застрелится. Круг смыкается. Конечно же, венгры подняли волну возмущения и потребовали немедленно разъехаться, более не желая участвовать в прикрытии беглого нациста даже за баснословные гонорары, стабильно передаваемые семьей Менгеле. Опять наехали доброжелатели, пытаясь урегулировать конфликт, и было решено принять помощь индустриальных магнатов и снова переехать - поближе к джунглям и коренным народам. Но у Адама был свой план. Это было Эльдорадо - злачное местечко, растекшееся на холмистой окраине Сан-Паулу пестреющим пятном фавел. Именно туда Адам планировал сбежать тогда от доктора. Теперь же бежал от всех недоброжелателей и всех друзей, увозя с собой и его. Там бы их не стали искать, зная финансовые возможности и обилие покровителей у Менгеле, а также его привычку жить в комфорте и эстетике. Да и полиция боялась туда соваться из-за местных банд и высокого уровня преступности: убийств, наркотрафика и проституции. Так в условленный день Адам резво жал на газ, увозя их в противоположную сторону от оговоренного места их следующего пристанища. Фавелы встречали их мерцанием огней и душным чадом готовящейся тут и там еды. Крики, пьяная ругань, надсадный хохот и женские визги - лучшего места для того, чтобы затеряться, и не придумать. К счастью, доктор уснул незадолго до подъезда к Сан-Паулу и не успел еще ничего понять, хотя и был озадачен, что они никак не доедут до места встречи с проводником. Адам разместил «Богвард Изабеллу» отца в состоятельном квартале, по ту сторону стены, отделяющей райские кущи от трущоб, и оставил спящего отца в компании единственного взятого с фермы пса Сигано. Сам он метнулся в узкие переулки фавел и заспешил в сторону самой яркой и высокой постройки района - церкви святого Эшпедиту. Священник нашелся в церковной пристройке и был обескуражен напором молодого человека, просящего убежища в столь поздний час и готового хоть сейчас купить дом в тихом месте. Падре засуетился и отправил служку со срочным поручением раздобыть всю информацию у местных авторитетов. Все благополучно решилось, и Адам заполучил ключи от бунгало на окраине, около возвышающихся на склоне деревьев и пока что чистого ручья, позже обезображенного отходами в низине. Он обнаружил хмурого отца и безостановочно заливающегося в сторону трущоб пса около машины. — Что ты устроил, Адам?! Мы не станем укрываться здесь, среди отребьев по колено в грязи! - У него уже начинался зуд и обильное слюноотделение. — Это отребье станет нашим щитом, если ты прекратишь делить людей по происхождению. Им здесь плевать, кто ты есть и что где-то там натворил. Они могут стать нам семьей. Но если ты не возьмешь себя в руки, нас просто прикончат. Поэтому прошу, дай мне во всем разобраться и хотя бы не мешай. Доктор был хмур и стиснул зубы на его дерзкий тон. Это было не то место, где бы Адам был в безопасности, но преследователи бы его точно обошли стороной, в том было, бесспорно, разумное зерно. Адам стремительно взрослел под напором обрушившихся перемен.  Менгеле решил переключиться со своей бытовой брезгливости на бесстрастный взгляд профессионального врача, лишенный чувства отвращения. В Аушвице он спокойно топтался по трупам в поисках тела Карла и штопал его прямую кишку, равнодушно абортировал немытых цыганок, вскрывал гангрены по локоть в гное, замерял урожденных калек и ежедневно рассматривал в окуляр грязную, кишащую микробиотой кровь. Теперь уже это новое место виделось ему маленьким Аушвицем, который может невольно послужить ему в исследовательской деятельности, обнуляющей врожденную мизофобию. — Хорошо. Идем. Адам облегченно выдохнул, поспешив к передумавшему отцу помогать с чемоданами. При свете завтрашнего дня бунгало оказалось очень старым внутри, краска на стенах облупилась, плитка в ванной комнате наполовину обвалилась. Пришлось затеять срочный ремонт, в котором Адам был сначала на побегушках. Он только привозил и грузил материалы, недовольно бурча, что отец потратил его детство на привитие не тех навыков. Его начитанность, музицирование и умение вести себя в приличном обществе были в реальной жизни бесполезны. А вот навык класть кирпичи бы сейчас точно пригодился. Отец терпеливо показывал, как и что нужно делать, но, по сути, весь ремонт был на нем, от чего он быстро уставал. Поэтому Адам отправился на поиски подмоги, пора было заводить полезные связи. Порой доктор не видел сына по несколько часов, а потом тот возвращался грязный и с подбитым глазом, совсем как в детстве. Йозеф скептически осматривал его на предмет серьезных повреждений, а после вручал банку с краской, удаляясь отдыхать. Через несколько дней Адам привел в дом медсестру для отца, а ссадин на его лице заметно поубавилось. Когда, наконец, он привел с собой двух отморозков с оттопыренными ушами, доктор его скупо похвалил за настырность - лишние руки им пришлись кстати. Дом был приведен в порядок, а Адам наконец-то примкнул к небольшой банде молодежи, в основном сирот с тремя классами школы. Им надоело каждый день молотиться с ним и отвечать на оскорбления, поэтому он был торжественно приглашен войти в их группировку. Вымогательство, кражи в состоятельных кварталах, угон машин - вот чем промышляла эта неприкаянная молодежь. Но по воскресеньям они все как один ходили на исповедь и за святым причастием к священнику, отдавая на нужды церкви часть добычи. Отец, как бывший стрелок, воевавший с русскими на восточном фронте, научил его стрелять. После успешной экзаменовки он подарил сыну свой любимый «парабеллум» с пожеланиями, чтобы тот ему никогда не пригодился. Адам и сам не хотел погрязнуть в криминальной жизни. Он мечтал однажды построить здесь настоящую просторную школу, где все желающие могли бы бесплатно обучаться не только азбуке и счету, как в приходской школе сейчас, но и чудесной истории, интересным точным и естественным наукам, литературе и музыке. Кладку кирпича также стоило бы включить в программу, невольно улыбнулся он сам себе, уже живо представляя себя солидным школьным директором с кожаным портфелем в руке. Доктор день за днем тренировал левую руку, накладывая хирургические стежки на виноградины, потому как правая рука не выдерживала продолжительной нагрузки и начинала предательски дрожать. Купировать тремор окончательно не получалось, пришлось приспосабливаться. Когда Менгеле окончательно оправился после болезни, он начал периодически отлучаться из дома в двухдневные поездки. Он хотел бы и на дольше, но не мог оставить Адама без присмотра, равно как и не хотел брать его с собой. В южном муниципалитете Санта-Роза, в небольшом городишке Кандиду-Годой, он под новым именем приступил к продолжению гиммлеровского проекта «Фонтан жизни». Город населяли урожденные этнические немцы, которым просто необходимо было помочь увеличить свою численность для сохранения арийской расы на земле, которую жестоко зачистили на родине оккупанты из антигитлеровской коалиции. Менгеле был уверен, что выведение нужной породы людей ничем не отличается от селекции собак, так что он мог спокойно корректировать фенотип приплода у бездетных и планирующих ребенка пар с помощью донорской спермы бывших офицеров, а также применить свои разработки по близнецам из Аушвица уже в контрольном эксперименте - на реальных «зонненменшен».  Все омрачалось лишь стремительно ухудшающимся здоровьем. Он принимал свои таблетки по часам, а ночью ставил будильник, чтобы измерить и сбить давление. Пропустить прием было бы равносильно снова перенести удар в голову, который мог стать последним и покончившим бы с ним. В худшем случае - превратив в гнилой овощ, на который у его сына рука не поднимется, чтобы прервать это взаимное мучение. Ищейки из нескольких стран мира также никуда не делись, а очередной американский меценат давал за его голову уже десять миллионов. Сообщения о его жизни, перемещениях и даже поимке периодически всплывали в прессе, а он словно застывшее в янтаре насекомое был совсем рядом, на виду, но недоступен для тысячи протянутых рук в своей последней юдоли. Задавший обратный отсчет календарю доктор интенсивно, как на излете, занимался рождаемостью в Кандиду-Годой, по стремительно восходящей кривой повышая беременности близнецами с нормального распределения «один случай из девяноста родов» до «один из пяти». Адам начал таскать в дом всех своих подбитых и израненных дружков, которых ворчащий доктор все же с удовольствием штопал и мазал, колол и вправлял, чистил и местно оперировал. Также постепенно к их воротам потянулась вереница болезных, которые толком не могли объяснить, что их беспокоит, а после нехитрой диагностики удивлялись, что правильные лекарства убирали их уже привычную боль. Так их маленькое семейство заслужило уважение не только у жильцов их квартала, но и практически по всей территории фавел. — Может уже перестанешь играть в маркизу ангелов и снова сядешь за учебники? - не унимался выжатый как лимон отец после возни с шестью жертвами поножовщины. - В столице есть прекрасный медицинский университет, ты мог бы туда поступить и получить профессию. Я бы помог тебе. — А зачем? - Адам выглядел усталым и грустным. - Я прочел весь твой блокнот до конца. Ты забыл его под подушкой в свой последний отъезд. Не понимаю, почему ты раньше мне не сказал, что мне осталось доживать всего ничего… Я даже примерный месяц своей смерти теперь знаю - май. Так и зачем строить какие-то планы? Начало их конца было запущено - сознательно, его собственной рукой - но Менгеле уже не сомневался в избранном пути. — Это так. Скоро все закончится, Адам. - Доктор задумался перед тем, как выдать последнюю для них обоих порцию лжи. - Я не сказал тебе тогда, не знал как и все оттягивал. Тебя скоро не станет, ты не сможешь пережить своего первоисточника. Ни одна подопытная особь не смогла: лягушки, мыши, обезьяны все умерли в том же возрасте, что их донор, или не дожили до него. Мне очень жаль. —  Парадоксально, но мне жаль оставить тебя одного, хоть ты и заслуживаешь. Я писал твоему настоящему сыну. Хотел призвать его позаботиться об отце, но он ответил, что стыдится тебя, меняет фамилию и больше никогда не приедет, потому что в вашу последнюю встречу не услышал от тебя ни слова раскаяния.  — Глупости, мне не нужна ничья опека. Я уже давно решил, что последую вслед за тобой. От меня прежнего и так остается все меньше, да и в нашем роду мужчины долго не живут. Не будем нарушать традицию. Так что мы выберем дату в мае и уйдем. Вместе. — Да.

***

Когда до их главного события оставался всего месяц, Адам стал заметно нервничать, раздражаться по пустякам. Так трудно оказалось смириться, что его толком не начавшаяся жизнь должна вот так резко оборваться. Он любил отца и был до болезненных спазмов в горле благодарен ему за то, что они уйдут вместе, потому что отец не хочет продолжать жить без него... Но ночами черви сомнений ворошили внутренности: почему не оставить все как есть и встретить смерть, когда та сама придет, а уж потом доктор смог бы и последовать за ним. Но Менгеле вдруг стал одержим идеей, что они должны умереть одновременно, чтобы реинкарнироваться в новой реальности и снова встретиться в одном временном пространстве. Адам критиковал его сначала, уверяя, что они окажутся в аду за акт самоубийства и никакой встречи в следующей жизни не будет, да и вообще это все ненаучно. Йозеф же был непоколебим: ад - это жизнь на земле, и мы будем возвращены сюда ровно столько раз, сколько потребуется для понимания истины и обретения в борьбе истинной любви. Адам все списывал на годы отца - многие люди в преклонном возрасте начинают уходить в религию и философское отношение к жизни, такой исход не минуем в том числе и для ученых. Даже небывалая подкованность доктора в религиозных вопросах не убедила Адама в торжестве бытия над материей: его рождение без матери и отца - прямое подтверждение превосходства науки над богом. Но он верил его решениям и, правда, не хотел расставаться.  И снова они на любимом пляже в Бертиога как ни в чем не бывало беседуют на отстраненные темы и смотрят на океан. Когда-то жизнь вышла из этой беспощадно надвигающейся стихии, а сегодня она должна была угаснуть под тоннами воды, что в последний раз по-матерински укачает их. Они заходили в океан, взявшись за руки. Вода волновалась и раскачивала их тела, почти сбивая с ног. Доктор вел Адама на самую глубину, навстречу восходящему солнцу. Когда они зашли достаточно глубоко, но все еще могли держаться на ногах, Йозеф обнял его и быстро поцеловал в губы, царапая кожу щеточкой усов. Адам удержал его руками, приоткрыв губы и на мгновение углубив поцелуй. На его плечи легли тяжелые ладони. - Прощай, Адам.  «До следующей встречи. Я найду тебя». Потом было сильное давление - сначала крепких рук, а после и толщи воды, сомкнувшейся над макушкой. Сквозь мутную взвесь Адам разглядел глаза также ушедшего под воду Менгеле. Доктор держал его, утягивая за руки на глубину, и ждал, пока Адам сделает свой первый вдох смерти, но и сам уже был на пределе, болезненно сморщив лицо. Вдруг на Адама обрушилось такое дикое, бесконтрольное желание жить, со смесью обиды и ярости от того, что его буквально заставляют умирать. Отец всегда толковал ему о свободе выбора - так почему же в этот раз Адам этой свободы не чувствовал? Он с горечью осознал, что был для Менгеле обычным дубликатом, мясной крошкой под номером «6», как и показал ему ментальный друг, а любил доктор по-настоящему вовсе не его, а саму идею воскрешения своей потери!.. Адам забился как хищная рыба в голых руках и начал остервенело отрывать цепкие руки доктора от себя. Отец что-то закричал ему, начав глотать воду, но не выпуская из смертельных объятий. Борьба продолжалась еще несколько долгих секунд, пока Адам наконец не вырвался и не оттолкнулся ото дна ногами, глотнув на поверхности воздуха. Йозефу он это сделать не позволил - всем телом навалился на его плечи и голову, удерживая слабеющее трепыхание, пузырящее воду, точно стая атакующих пираний. У него было неоспоримое преимущество - молодость, и вытекающие: точность координации, сильные мышцы и связки, гибкий и верткий костяк. Набрав побольше воздуха в легкие, Адам поймал шею Менгеле в петлю из крепких ног и начал сжимать, душить, выкручивать. Добивать. Их борьба угасала, так что Адам уже свободно несколько раз выныривал наверх и глотал воздух, и борьба наконец закончилась. Несколько крупных пузырей прорвалось сквозь толщу воды, и доктор обмяк, плавно всплывая расслабленной спиной на поверхность. Адам разогнулся, жадно накачивая легкие кислородом, а после обнял уже мертвое тело и страшно закричал, не в силах отцепиться, отпустить его и дать засосать в себя жадному зеву океана. Но толкнувшиеся от берега отливающие волны забирали доктора с собой, на сторону своего зарождения, к сердцу тектонически неспокойной пучины. Их, слитых, начало уносить в открытый океан, и... Адам разжал руки, оставив все слезы глубоким водам. - Прости, отец. Прощай.  Он долго плыл навстречу все никак не приближающемуся берегу, и на твердую поверхность выползал с буквально вышибленным духом. Отдышавшись, Адам поплелся в арендованный пляжный дом, из последних сил не оборачиваясь, страшась увидеть на воде белеющий поплавок тела доктора. Их время пришло - время жить и время умирать.  На пороге дома стояла черная фигура незнакомца, что начал медленно спускаться ему навстречу. От человека в черном исходила опасность вперемешку со странным волнующим притяжением. Адам не понимал, следует ли ему немедленно бежать или подойти ближе. Он увидел белые протянутые ладони и сверкающую в лучах солнца улыбку. Адама прошибло узнавание и он кинулся со всех ног к этому человеку. — Дубли, ты приехал! - он с нечеловеческой силой обнимал такое родное существо, что за все годы заполнило собой каждый его атом. Друг из его головы всегда был рядом в тяжелые минуты, а сейчас по-настоящему воплотился и нашел его. — Здравствуй, Адам, - так похожий на него сильный мужчина с безумными глазами обдавал жаром его колотящееся закоченевшее тело. — Как ты меня нашел? Я же не давал тебе увидеть. — Ты стал пропадать с радаров, без остановки транслируя страх и отчаяние. Я просто взял карту и искал этот источник затухающих сигналов. А в Бразилии стало уже проще. - Он плохо выговаривал немецкий, но Адам понимал его. — Я убил его. Это сделал я, значит, стал таким же убийцей, как и он. Я передумал и не захотел умирать. Что же теперь со мной будет? - Адам колотился в его руках, но уже не от холода, а осознания содеянного. — Твой выбор был правильным, Адам. Я почти неделю был неподалеку, но ждал, пока ты сам все сделаешь. Если бы смалодушничал, я бы вытащил вас и убил бы обоих: медленно и мучительно. Но ты оказался сильнее, потому что воистину плоть от плоти моей. Настоящий Адам уже бы кормил рыб, но не предал бы своего доктора. А ты выбрал себя. Ты воплощение нас обоих, как если бы мы не разделились, а остались одним человеком. Ты уникальный, единственный. Одним проглаживанием спины Дубли укрывал его невероятным спокойствием и уверенностью. Странное ощущение. — Почему я твоя плоть? Разве он меня не из того парня из сна сделал? — Нет. Из его близнеца. Меня. Это звучало невероятно. Столько лжи в его жизни. — Он сказал, что я скоро умру, в том же возрасте, что и тот… — Как видишь, я до сих пор жив. А ради тебя постараюсь прожить как можно дольше, - Дубли чмокнул его макушку и быстрым шепотом продолжил. - Если бы ты не был таким непроходимым тупицей, то задался бы вопросом, зачем доктор постоянно таскает столько витаминов в аптечке и что вообще лежит в этих баночках. Менгеле был серьезно болен и по всей видимости уже давно. Ему оставалось всего ничего, вот он и самоубился, а тебя решил прихватить с собой - никогда не любил делиться, такой неисправимый доктор.  — Я не верю в это, отец дорожил мной, он бы не смог... Произошла какая-то ошибка. Это был последний год моей жизни, последний май - как только мне исполняется восемнадцать, я неминуемо погибну. Я не могу прожить больше, возможно дело вовсе не в теле, а душе. Последние несколько месяцев я и правда исчезал, будто медленно умирал. Я видел заключения по экспериментам на животных - все погибали в том же возрасте, что и особь-донор ДНК. И пусть мой донор ты, я предчувствовал смерть. А он и правда хотел уйти вместе.  — Такой наивный ребенок, господи боже! Восемнадцать тебе, говоришь? Адаму - настоящему Адаму без порядковых номеров - на момент гибели было двадцать два. Менгеле решил забрать у тебя как минимум четыре года, чтобы ты ни с кем не успел потрахаться, вот и вся любовь. А твое умирание - просто фрустрированное состояние и самовнушение. Обещаю, ты будешь жить. Мужчина медленно уводил его за руку вдоль кромки воды, прочь от прогуливающихся в отдалении людей. — Что ты знаешь об Адаме? Он тебе рассказал?.. — Мало, почти ничего, будто я лезу не в свое дело. Только то, что он был добрым и отважным человеком. Редким.  — Он был святым. А я отдал свою душу, чтобы спасти его от падения. И это все, что ты должен знать, - Дубли болезненно сощурился, поглаживая виски и ускорил шаг. Адам почувствовал его боль и нагнал, рассматривая мужественный профиль и посеребренные сединой виски. Друг вглядывался в горизонт, встречая глазами длинные гряды атлантических волн, а после пристально посмотрел на Адама. Взгляд мужчины мерцал теплом. Но Адам видел - то тепло порождал не свет, а мертвое пепелище после страшных пожаров. Он вспомнил другие глаза цвета грозового неба, всегда холодные и внимательные, в которых лишь в редкие, драгоценные моменты могла скользнуть лишь тень тепла. — Пойдем со мной, - гипнотизировал словами Дубликат. - У тебя есть настоящая семья, люди, которые тебя любят и ждут. Я позабочусь о тебе. Адам смотрел на символично протянутую руку и принимал решение. Рядом с ним он чувствовал себя спокойным, цельным, счастливым, как в детстве рядом с отцом. Но согласиться впустить в свою жизнь еще одного психопата он точно не хотел. Ответ был болезненным, но уже очевидным: — Я возвращаюсь домой.  К своим друзьям, людям, которым он смог бы помочь, и мечте о большой школе. Дубликат убрал руку и будто бы сам себе покивал. — Я всегда на связи, но больше не приеду. Я и так нарушил слово не вмешиваться, данное в том числе и себе. Так что, если передумаешь или просто захочешь меня увидеть, придется поднапрячься с глобусом и телепатией. Адам уже отходил назад спиной, натужно улыбаясь и навсегда возненавидя этот день. День, когда потерял двух самых близких людей и наконец-то обрел себя. — Прощай, Дубли. …Впереди пестрели на солнце знакомые крыши фавел, а в воздухе клубился аромат готовящейся еды. Эльдорадо встречал Адама песнями, детским смехом и сотрясающим планету звоном колокола на соборе святого Эшпедиту. Для настроения: Сергей Лазарев (feat. D. Bilan) "Прости меня" - потрясающее попадание в сюжет, вселенная и вправду щедра на дары; Till Lindemann "Übers Meer" - и текст, и мелодия, и голос уносят. Можно слушать как финальный саундтрек к исторической части.