метампсихоз

Джона шандарашнуло, другого слова не подобрать. Вдох был таким жалящим, долгим, распирающим, будто в глотку вошел клинок. Провода с присосками, катетеры, трахеостома, трубка в уретре - все безбожно запекло. Первым порывом было все это разом выдернуть, как в эпичном боевике, и поползти по коридору в сторону выхода. Но он понимал, что это просто паника тела от продолжительного забытья, сейчас гормоны поулягутся и он спокойно нажмет кнопку вызова. Но нет, послышался писк оповещения на мониторе, и в палату быстрым шагом вошла чернокожая медсестра, чьи выпуклые глаза ещё больше вытаращились от удивления. Ну что за профнепригодность? Где же твоя участливая улыбка и мягкий голос? Суета, маята, консилиум докторов у его постели. Кома. Хотели отключать, но никто не подписал документы. Спасибо тебе, Гарри. Твои участившиеся запои выстрелили в нужное время и в правильном направлении. А Шерлок-то где? Джон понял сразу, вот прямо после статьи в Вики об этом довольно-таки раскритикованном методе холотропного дыхания – затея неудачная. Но его психотерапевт неопределенного пола по имени Джудит настаивала попробовать. Дескать, его хромота имеет психосоматическую природу: на фронте его что-то потрясло, психологически травмировало. Какое-то событие, что вытеснилось в бессознательное. Нет, забывшись, или когда необходимо кого-то преследовать или дать деру, хромота пропадала, как и не было. Главное не вспоминать, а не то и навернуться недолго. Терапевт много и подробно рассказывала про регрессивный гипноз и это «чудо-дыхание», с помощью которого человек погружается в события прошлого, детства, сталкиваясь с травмами лицом к лицу и имея возможность заново прожить и скорректировать свои эмоции к ним, убрать их как проблему из своей психики. Можно погрузиться и поглубже - в перинатальный, внутриутробный период. Да-да, не все мы желанны, некоторые выжили после неудачных домашних абортов, а то и ненависти будущей матери, горе-отца и прочей родни иже с ними. Настраиваемся и чувствуем себя любимыми и долгожданными, в безопасности и заботе. Ну разве не чудо?! Если спуститься ещё ниже, то попадаешь в свое прошлое воплощение, век эдак в пятнадцатый. Смотришь зрелищный фильм о том, как в теле всклокоченного крестьянина с зари до ночи месишь ногами чернозем и тащишь деревянную соху, чтобы твой помещик зимой с голоду не помер. А дома семеро по лавкам не подпоясаны и локтем носы вытирают, да женушка шипящий котелок рогатиной из печки брякает на стол, который тебе от деда остался. На нем же того и поминали.  Редким индивидам удавалось выйти за грань и встретиться с Абсолютом. Но такой опыт почти не описан в литературе. Да и где они сейчас, эти индивиды? Наверняка, в подвальных помещениях для буйнопомешанных. Также после подобных духовных и психофизических практик человек может получить в дар раскрытие некоего таланта. В ком-то художник проснулся, поэт, оратор. А один знакомый Джудит так вообще начал понимать язык животных. В общем, не терапия, а просто песня! И какое совпадение, что его психотерапевт уже лет пять как практикует данное перспективное направление. Были и риски, конечно. Но в основном в рамках конкретных диагнозов, которыми Джон, к счастью, не располагал.  Он, правда, уже настроился отказаться, но терапевт так отчаянно его уговаривала, уверяла, что с ее опытом это точно безопасно и конкретно в его случае быстро и эффективно даст результат. Джон был джентельменом и не смог отказать этой на удивление напористой даме. Полумрак, тантрическая музыка, Джудит проникновенным спокойным голосом настраивает Джона. Садится рядом, она сегодня его мастер и ситтер в одном лице. Он смотрел ролики, поэтому следуя ее примеру и одобряющим словам, часто и глубоко дышит, накачивая мозг кислородом и выбивая из легких остатки углекислого газа. И… ничего не происходит. Ему просто жарко, уже душно, уже ведет, и он заваливается с колен на бок, на плотный ворс ковра. Главное, не останавливаться. Доверие, Джон, ты под надежным присмотром мастера Джудит. И пусть легкие уже горят, а ты паришь под потолком и хватаешь звездочки глазами… все правильно. То, что нужно. Сначала было давление на пальцы, будто он чего-то докасается; поднимаешь руку, а давление никуда не уходит. Вот он смотрит красивые диафильмы, одновременно являясь зрителем и всеми участниками событий, проживая их чувства.  А теперь он оранжевая планета в мягких токсичных жгутиках, плотоядная красивая планета-актиния. … После сессии были рисунки и разговоры. Да, он справился. Да, все понравилось. Нет, он не смог оказаться ни в афганском Кабуле, ни в родительском доме. Да, они повторят в следующий раз. Сессии проходили по субботам, никакой спешки, спокойный вечер, можно крепко выспаться. Третья встреча ознаменовалась внезапным провалом в события на фронте, буквально на пятой минуте дыхания.  — Доктор, стойте, там мины! - раздалось сквозь автоматную очередь. Рядовой Кейн в ужасе смотрел, как доктор Уотсон уже сделал несколько шагов на подозрительно разровненную поляну без единого следа и лишнего камушка.  Тут же Джон наступил. Под ногой хрустнуло, и он понял - все, конец. — Не двигайтесь, Уотсон, я сейчас! Что этот малый задумал?  — Я сейчас медленно поставлю на нее камень, а вы уберете ногу. Хорошо? - Кейн подошел по следам доктора с большим булыжником в руках. — Кейн, немедленно назад. Это не твоя забота, я подожду сапера. Беги в укрытие! - Калашников строчил уже в их периметре, рикошетя от валунов в десятке метров. Но пацан уже двигал камень вплотную к его ноге. — Какого чё… - Джон не успел договорить, как был сдернут сильным рывком с места и отброшен назад. Одновременно с этим прогремел взрыв и что-то тяжелое врезалось в его голову и свалило с ног.  Чем-то тяжёлым оказался фрагмент ноги рядового Кейна. Самого его мясной консервой разбросало по минному полю, вызвав в нескольких местах цепную детонацию.  Эта боль, боль в затекшей от напряжения ноге и боль в сердце по безвременно погибшему из-за него рядовому, вырвалась и черной пленкой обволокла его плотным коконом, забирая в забытье. Это его нога должны была валяться сейчас в желтой пыли, источая пар и сладковатый запах. Это и есть его нога. Тот сеанс должен был стать последним, Джон больше ничего подобного не хотел. Слишком яркими были переживания, он ни на миг не вспомнил, что это все игры психики, просто похороненное воспоминание, а сам-то он спокойно лежит на ковре в присутствии надёжного специалиста. Он был на сто процентов там, тем и на двести снова пережил эпизод, который психика заботливо вытеснила из памяти. Плюсом было то, что он узнал правду, исключившую ранение – он сам себе не давал нормально ходить, отдавая дань скорби по сослуживцу, считая это несправедливым, желая хоть так откупиться и оказаться на его месте. Джон решил разыскать родственников Кейна, чтобы рассказать им правду о доблести рядового и хоть как-то их поддержать.  Уотсон уже тепло и благодарно прощался с Джудит, когда через мгновение в дверях его спину опалило задумчивое: — Откуда у вас проблемы с доверием? Я думаю, нам необходима ещё одна сессия. Действительно. Давненько он не вспоминал свое детство… Как в последствии выяснилось, решение о последней сессии стало фатальным. Он стремительно растворялся в ментальной воронке сверхсознания, перемещаясь на сто лет назад и рождаясь на свет будущим нацистским Ангелом смерти.

***

Джон Уотсон вернулся в свою квартиру на Бейкер-Стрит спустя две недели после выхода из комы, которая забрала три месяца его жизни, но обогатила на целую другую жизнь. Две жизни, если уж быть точным. Он заперся в своей комнате, ему необходимо было уложить произошедшее, открывшееся в его сознании, в понятную структуру. Необходимо было понять, найти смысл этого откровения. Он от начала и до конца прошел жизненный путь немецкого доктора, который оказался настоящим извергом и обращался со всеми людьми как с расходным материалом, чуть дважды не сломав жизнь своей половине. Все остановила лишь смерть: сначала его партнера от рук третьего, а после - его же собственная от рук партнера. Он даже не пытался начать это анализировать, боясь погрузиться в воспоминания, вновь невольно пережить весь тот ужас. Но был ещё один момент в пережитом, который надломил ту другую реальность и пустил по ней черную трещину, разверзнув под ним зево очередной предшествующей жизни. Находящийся на грани жизни и смерти вскрывший вены нацист оказался в своем прошлом воплощении на земле врага. Пятьсот лет назад. ~ • ~ • ~ Григорий Скуратов-Бельский рос в семье дворянского рода средней руки в небольшом имении городка Белой Смоленского княжества. Рыжий, коренастый, с колючими синими глазюками и родинкой на левой щеке. Каждый раз, когда жестокий от природы пацан в очередной раз стоял на коленях перед отцом, замахнувшимся на него сапогом или поленом, он, по обыкновению, робко смотрел в глаза родителя и произносил только: «Молю тя…». К извергу, сбрасывающему домашних зверюшек с козырька отчего терема, отрезающему косы дворовым девкам и поджигающему крестьянский урожай, довольно быстро прилипла эта кличка - Малюта. То, что он со временем все реже умолял, привычно принимая наказание, его от прозвища не избавило. Он был младшим сыном - так и так «малюта». С детства и до конца жизни он так и не избавился от жажды лютовать и привычки истово раскаиваться после. Молю тя… Его натура не приняла кожевенное дело отца, стремиться стать придворным боярином при царе Иоанне Грозном он тоже не желал, а вот вступить в ряды опричников ему очень мечталось. Безграничная власть, свобода на верном вороном в черном платье-рясе с именем царя на устах, карающей рукой раздавать воздаяние предателям и инакомыслящим. Биться с внешним врагом за Русь святую. Он был мелкой сошкой, а посему был принят на мелкое же звание в разрастающийся в численности отряд опричников под руководством Алексея Басманова и Афанасия Вяземского. Малюта быстро проявил себя как отвязный и жестокий палач, став поборником воли царя. Который в свою очередь полюбил и держал ближе других преданного как пса опричника. Как никому доверял Иоанн этому свирепому негодяю, указывая перстом на неугодных бояр, духовенство или красных жен и девиц, выдираемых за волосы из семей и поставляемых на потеху царю. Была у царя и другая слабость, что порой призывал он потешиться - Фёдор Алексеевич, сынок старшего опричника Басманова. Черный и кудрявый как цыган, стройный и гибкий, ещё безбородый, волоокий опричник с небесным взором исподлобья. Он лихо скакал с улюлюканьем и заливистым смехом в их набегах возмездия, надменно расхаживал меж порубленных тел с метлой наперевес и собачьей головой за поясом, а редкими вечерами наряжался в красный сарафан и расписной кокошник, чтобы быть препроваженным под локоть в покои владыки. Порой заждавшийся Малюта помогал ему затянуться в тесное платье и приладить в уши подарок царя - длинные яхонтовые серьги. Федор смотрел волком и лупил его по грубым рукам, называя «дядькой» или «дубиной». На что Малюта лишь довольно скалился, хватая того посильнее.  Хмурый и мечущий стрелы взор плавился, как свечной воск в покоях царя, когда Фёдор аки царь-лебедь величаво отворял и тут же с грохотом захлопывал за собой дубовые расписные двери. Малюта быстро двигался в назначениях, да и Федор не отставал. Только первый пробивался сам, во всех поручениях проявляя отвагу и безжалостность, а второй двигался вперед рукой царя, что вызывало за спиной кривотолки и язву. Басманов никому не спускал смешков на свой счет, тотчас же хватался за оружие и крыл блядями шутников по чем свет стоит. Ну любил Федька цацки царевы на перстах носить, кафтан непременно соболем подбить, да ноги в алые сыромятные сапожки обрядить - и что ж с того? Красив, как бес. Бесом его Малюта и прозвал. И тотчас же получил от него в отместку кличку «Лютый». Царь Иоанн был человеком набожным, кающимся. Бывало, увидит Малюта Федьку с попорченным лицом и хромающим после аудиенции с монархом, и внутри все точно зашевелится, перевернется. Однажды стал он невольным свидетелем царской расправы над полюбовником. Малая зала была не заперта наверху, и Малюта заглянул в нее с обходом, уставившись вниз сквозь резную перегородку. Федор кружился в танце подле сидящего владыки, стучал каблучками и бубном, жонглировал бусами, после растоптав крупные жемчуга и сбросив кокошник. Царь рывком усадил его на свои колени, а взгляд Беса метнулся вверх и застыл на неподвижном Малюте. Он подставлялся под ласки царя, не отводя от затаившегося опричника взора, гибким полозом скользил и прогибался в руках другого. Преступно оглаживал дланями перекошенное мукой монаршее лицо, стягивал с напряженных плеч одежды, точно безделицу срывал с царя шапку Мономаха и криво водружал на себя. Малюта не мог глаз отвесть от устроенного Федькой непотребства. Вот он с грацией павы опустился на торчащий из исподнего монарший кол, а после принялся жестко вбивать царя в высокий стул, почти срываясь в галоп, точно на своей гнедой кобылице в атаке. И уже не явно стало, кто кого из них двоих покрыл. Царь жалобно захрипел, дрогнул и замер, вцепившись в подлокотники и переводя осоловелый взгляд на расхристанного Беса, все еще принимающего его и ласкающего себя. — Чур меня, нежить пёсомордая! - царь яростно содрал с себя полюбовника и отбросил на пол, от чего монаршая шапка с грохотом закатилась под стол. - Иди-и, Федька, приложись к иконам да покайся, - прохрипел Иоанн. - За царя своего проси соборною молитвою, акафистом Златоуста и земными поклонами. Пока я с тебя, блядуна, жкуру с живого не содрал! Малюта точно очнулся, вырвав руку из собственных штанов и снова поймав потемневший и увлажнившийся взгляд Беса, который медленно поднялся, отряхивая платье, и как на плаху поплелся в сторону молитвенного угла, мимо впавшего в думу Иоанна.   До икон он не дошел, схваченный за подол, обрушенный на колени, а после с усердием битый о земь вцепившейся в волосы рукой, меж перстов которой блестело и подпрыгивало христово распятие на тонкой цепи. Трех дней не минуло, а Бес как ни в чем не бывало лихо скакал с опричной братией и заливисто смеялся в спины уворачивающегося от кнута городского люда. Государь послал их вразумить от напраслины в сторону царя велеречивого митрополита Филиппа, которому Фёдор зачитал приговор, и которого Малюта после отпущения ему грехов и вразумил подушкой на чело.  В следующий раз, когда Малюта ждал в дверях наряжающегося для царя Басманова, тот был нервен и не разрешал Лютому до себя докасаться. — Боишься? - прошипел ему на ухо подошедший Малюта, собирая в кулак его волосы и утыкаясь носом в шею. - Чего дрожишь, что иудино древо на ветру? Знаю все про тебя, все видал. Бес ты и есть в человечьем обличье. Моя бы воля… Тут он развернул покачнувшегося Фёдора к себе и, стерев рукавом кармин с его губ и рванув от горла до подола вмиг упавший сарафан, крепко прижал к себе и накрыл его уста своими. Очи Беса закатились, и он мучительно выстонал такое редкое и желанное для Малюты: «Гри-и-ша-а». А сей же ночью, уж под утро, постучал Федя в его дверь в караульной башне и метнулся тенью внутрь, тут же попав в его объятья. — Так постыло, Гриша, мочи нет… Он снова был избит и так отчаянно льнул к нему, что у Малюты не нашлось и слова, чтобы выставить Беса за дверь. Он разоблачил его из бабьих тряпок, утер лицо и влил в горло почти насильно чарку водки. На Федины щеки вернулся румянец, а каменная спина снова расправилась.  Малюта не желал быть кому-то лекарством, роль спасителя и вовсе была ему чужда, но Фёдор так проникновенно и покорно уставился в него своими немигающими глазищами-венками из цикория и незабудок… Что длани сами потянулись и притянули к себе, уста жадно прильнули к устам, а тело затрепетало от этого покалывающего на коже жара. Малюта, точно медная гора, обрушился на вскрикнувшего в предрассветный час быка Фёдора, каждым движением вытачивая из него языческого идола и рассыпая по небу самоцветы. Утром изрядно помятый Федя суетился в попытке затянуться опять в свой маскарад и изничтожить все следы своего пребывания у старшего опричника.  — Сними этот срам и возьми мою одежду, - не размежив очей изрёк Малюта. -  Придешь сегодня после всенощной, отстучишь в дверь «коробейниками».  И тотчас Фёдор залился смехом-колокольчиком, возвращая спесь на минутой ранее смятенное лицо: — Ты что это себе удумал, мужик? Знай свое место у крыльца, пёс, и рта не раззявь на яства царёвы. Потешились и будет. Малюта даже бровью не повел. Придешь, Федька. Не сегодня, так завтра придешь. Но Фёдор больше не являлся, а будто бы и вовсе избегал его. На совместных выездах и попойках держался отца, как всегда, не скупясь на колкости. Но спиной Малюта начал явственно чувствовать этот пронзающий и зудящий на коже взгляд.  Малюту стала ярить эта невесть откуда свалившаяся на него обязанность спроваживать Федю к государю. Он езмь пёс царев, боевая единица, гонец-каратель, а не мамушка, готовящая девиц и парней на усладу. Но Иоанн доверял ему даже в таком сугубо личном предприятии, зная, что тот болтать не станет и глотки всем любопытным свидетелям повырывает, коли что. А Малюте стало уже впору себе в глотку вцепиться, так истосковались длани по горячему гибкому телу и своему имени, обжигающему ухо. Фёдор готовился к бане, снуя по светёлке с ароматными склянками и венком из васильков в руках. — Явился, Лютый? Чего встал буреломом? Сложи вот это в корзину, а вот то подай сюда, - Малюте захотелось сломать в трех местах его указывающий вправо-влево на банный хлам палец.  Федька хитро сощурился, разглядывая смурного товарища, который больше бестолково мешался под ногами, сверля в нем дыру из-под рыжих бровей, нежели собил.  — Ничего не успеваю! - картинно всплеснул руками Федя, откручивая склянку с желтоватым содержимым. - Помогать-то будешь? Али оба царского перстня в лоб откушаем? — Дай сюда, государь ждать не любит, - Малюта перехватил склянку, подойдя и ожидая дальнейших распоряжений. Этот нехристь надавил на его плечи, вынуждая Малюту грохнуть пред ним на колени. Он поставил одну ногу на затянутый в мех топчан, от чего шелковые полы его расписанного павлином халата разошлись, являя взору бесстыдную наготу и мужское желание. — Не знаешь, что с этим делать, мужик? - усмехнулся Бес, глядя как Малюта ошалело хватает ртом воздух и сжимает кулаки. - Есть два пути, выбирать тебе. Ты открываешь рот и стараешься для меня, а после я приму тебя в себя. И второй. Ты зачерпываешь эту бурду из банки и хорошенько меня смазываешь внутри. Оба пути - это твоя помощь подготовить меня для царя. — Есть и третий путь, - процедил Малюта. - Ты стараешься, очень стараешься для меня, - он скомкал халат в кулаке и грозно уставился на него снизу вверх. - А потом я сломаю твой хребет и стоплю в Поганом болоте. Как ты того и заслуживаешь, Бес. Ему стоило диких усилий не начать рвать царева скомороха, пожелавшего втянуть его в свои игры и стравить с самим государем. И в то же время, хотелось испить его до одури, присвоить и сорвать с лица эту маску презрения и самодовольства, оставив лишь оголенное смятение и уязвимость. Фёдор дернулся от него, явно не готовый к сопротивлению его чарам. Его было почерневшие очи снова заволокло небесными хлябями, в них мелькнуло разочарование. — Впредь, Федя, ты будешь говорить со мной почтительно, помня, что я на пятнадцать вёсен тебя старше, уж не говоря про мое место в государстве. А сейчас верни ногу на место и не напружься. Недовольный такой политикой Басманов все же поставил ногу на топчан, демонстрируя себя и нахмурено пережидая, пока рыжая медвежья лапа справит свое неловкое дело. Его грубость заволокла очи влажной пеленой, а грудь не сдержалась от усталого вздоха. И вдруг перед ним снова выросла та самая, сияющая самоцветами медная гора и обрушилась на него, стараясь для него, присваивая его и ловя губами с губ крики собственного имени. Малюта лениво наблюдал, как Бес избавляется в печурке от тряпицы, что была раньше заморским подарком царя и кутается в новую невесомую лазоревую разлетайку, венчает главу васильковым венком и укрывает все черной накидкой с капюшоном. — Приходи ко мне, Федя. Я ночую в башне с того самого дня, домой не хожу, тебя дожидаюсь, - Малюта и сам не узнавал свой мягкий, точно мхом подбитый голос. Бес задержался в дверях, серьезно и будто обреченно проговоря: — Не губи меня, Гриша. Царь душевно болен, но далеко не полоумен. Его очами сама Богородица глядит, я увидал ее, дурак, глаз не отвёл, а она заметила и прокляла меня. Одно дело, что отцу обещал и царю уступил. Вишь как воевода Алексей Басманов даже над тобой высоко стоит? А кто ж его осудит? Вот ты, ты бы отказал самому государю, приди и укажи он на Максимку твоего? Ему годок еще подрасти, и ужо в опричнину призовёшь. Машу, Алёну, Катю, Аню сосватать успел, а единственного наследника куда спрячешь? И вот совсем другое дело, что я к тебе по собственной воле пришел, уж тут чужим самодержавием не прикрыться, а сам Федя, значит, гнил и мерзок. И ни отец, ни опричники, ни дружина мне ни руки, ни чарки не подадут, коли узнают. Малюта смежил веки, тяжело сглатывая и давая Басманову удалиться. Ему следовало все это хорошенько обдумать, чтобы и впрямь не наколоть поленницу до небес, на которой их двоих потом и поджарят. Но не сдюжил Малюта спокойно обходить Беса стороной, как бы ни силился. Порубаясь с охраной боярина Дружины Морозова, он невольно краем глаза присматривал за Фёдором, то и дело сбивая с ног или меча секиру в бегущего на того врага. А когда терем поджигали, с хохотом унося на плечах боярыню для Афоньки Вяземского, не сдержался Скуратов и припечатал Фёдора поцелуем в уже пылающих сенцах. Тот же не утаил довольства, так и лучась весь, чуть не мурлыча и схватывая его охапкой покрепче вместе с голосящей на плече бабой. А когда они пошли на шайку опального князя Серебряного Никитки, столько кровищи православной лилось, головы не поднять, аж небо исчернело, услышал Малюта спиной срывающийся крик: «Гри-иша-а!!!». Тотчас пал ничком Малюта наземь, увернувшись-таки от горячего от опричной крови меча Серебряного. Нашел глазами испуганные и виноватые глаза - оттого, что чуть не сгинул Малюта, и оттого, что выдал он имя его сокровенное, близкое. На счастье, никто вокруг не вразумел этой обличающей бесовой оплошности. Малюта проводил все ночи дома, подле Матрёны и других домочадцев, уж редко возглавляя ночной караул и оставаясь в сторожевой башне Кремля. И тут, чёрт бы дёрнул, вздумалось царю за городом в Александровой слободе пожить. И стаю свою опричную, в монашьи рясы и колпаки ряженую, которая ему и прихожанами на собственных литургиях приходилась, с собою взять не забыл. Тут уж, конечно, без Феденьки не обошлось - опять пошло-поехало «наряди» да «отведи». А негодник весь из себя довольный ходит, аки яичко пасхальное; царь-то не обижает, златом и лаской осыпает, точно чует, что от его Федоры только оболочка рядом осталась, а сам он больше не с ним. Не ведает царь, что после хороводов в банях юркает Федька в Малютино незатворенное окно и, точно василиск, вьется и замирает там под медной горой, в глубокой пещере, сияющей самоцветами для него одного. А после пиров развеселых, гремящих до утра, седлает Федя свою каурую кобылицу и летит подранком в поля, где в снопах скошенной травы дожидается уж его Лютый в простой вышитой крестами рубахе и не подпоясанный. Водружает ему Федя на медяные вихры венок из синих колокольцев, а себе из желтого сорного лютика, от которого кури слепнут. И звенят, стенают, гремят по Григорию колокола федькиного смеха, вторя нежным цветам; и слепнет от златого света Фёдор, упоенный и упокоенный ядами сорных цветов, что венчают его голову, пьянея от бликов солнца в волосах да россыпи веснушек на плечах Малюты. — Ты больше к нему не пойдешь, - хрипит Малюта, прилаживая ладони на федькину шею. - Скажись больным, наври с три короба, выуживайся как хочешь. Я тебя больше не поведу. — Поведё-ёшь, дядька, - шипит Басманов, ухмыляясь и закусывая губами муравку. - Куда ж денешься? И долго ли я смогу болеть? А мое представление дорого тебе обойдется… Чем готов отплатить? Басманов просто так, по доброте душевной, ничего не делает. Что предложишь взамен? Малюта с перста стянул дедов перстень и приладил на свободный палец Беса. — Я тронут, аки пролески на отхожей куче свидал, - заливается, поигрывая бровями, Бес. - Как же мне носить его, когда все пальцы в государевых печатках? Да он твой перстень с порога узнает, а нас, как эту безделицу, по очереди на кол в три аршина нанизает! — И что ты хочешь, окаянный? Чем умаслить мне тебя, нехристя? Все-то ты имеешь, балован аки царевич няньками, - Малюта шикнул на своего принюхивающегося к кобылице вороного, тут же укушенного каурой бестией. — А предложи мне себя, Гриша. Горой предо мной не возвышайся, а песочком в руках моих рассыпься. Согни спину белую, колени преклони, смирись да помалкивай, пока Федя тобой не натешится. Как тебе такая цена, мужик? — Ох, Фёдор… За дерзость и язык твой без костей тебе бы впору битым быть. Коли не любил бы, тотчас бы и задушил. — А коли любишь, так отдайся, мой свет. Не хочу быть при тебе прихотью, как при царе. Хочу стать «Αльфа и Ωмега» для тебя, чтобы ты молился на меня и почитал за равного. — Чёрт с тобой, Басманов! Уж как втемяшишь себе что, колом не утешишь. Как обрушил ты меня на колени тогда перед собою, так я с них и не поднимался. Многое стерплю, но чтобы около царя я тебя, аспида, не видел. — За кого ты меня держишь, Гриша? Разве стал бы я мучить и изводить тебя? Да у меня все в груди переворачивается, когда плохо тебе. Я ж не зверь лютый, искусством любви владею, все сделаю чин по чину. — Ты болтай поменьше, да старайся получше, Фёдор Алексеич…