метампсихоз

Выложены две главы - 12 и 13 Лето сменила осень, а с ней прихворал государь всея Руси Иоанн Васильевич. Телесным здоровьем был он крепок, но вот с душевным имел нелады еще с отрочества. Отличала его в такие дни крайняя подозрительность в заговорах и порче колдовской, будто хотят сгубить его самые ближние.  Как и всегда, в самые лютые дни наведывались все бояре и воеводы длинной вереницей в дом Басмановых и челами били, чтобы Фёдор прискакал да образумил царя. А не то  с каждым днем все ярче горел огонь под кипящими котлами, все острее точились и жирнее мазались колы на расправу, все чаще с хрустом врезалась секира палача в шеи приговоренных. Видал все Фёдор, как не видать, да глаза себе прикрывал, по рукам и ногам связанный обещанием Лютому.  Малюта же старался держаться царя, исполнять все его прихоти, схватывать и карать подозреваемых, водить на причастие, вести длинные беседы - словом, нянчиться с ним, точно с дитём малым.  Одним вечером зажигал Малюта вечерние свечи в царевой опочивальне, пока Иоанн отсутствовал на поздней встрече с литовским послом, как в дверь ворвался Бес. Весь в чёрном опричном облаченье, с горящим взглядом и длинным чудно плетёным хлыстом через руку. — Разве тебе не сказано было, Фёдор, к царю близко не подходить? Ты по что меня на грех толкаешь? — Не ярись напрасливо, Малютка. Царь не призывал меня, но уже вся Москва в моем двору побывала, да и отец насаживает - приди-де да успокой. А я могу, я ой как могу успокоить, знаю способ действенный. Вот этим самым хлыстом по спине ирода отхожу, пока не падет наземь, после сапогом чело в землю втопчу, так чтоб в кровь. А там уж важно приласкать да пожалеть душегуба, чтоб до слез его пробрало. Опосля, глядишь, и посмирнее станет, бывало такое и не раз, молиться пойдет до рассвета и крестами углы класть. — Я тебя, нечестивца, сейчас приласкаю да прижалею своей дубиной по башке, не нужная тебе она! — Успокойся, Лютый! Много ли нашему царю осталось-то? Уж будь спокоен, совсем немного. Да и не тот уже Иоанн Грозный стал, стареет да в детство впадает. Малюте закралось подозрение, что Бес знает гораздо больше о том, про что речь завел. Будто в сговоре он и имеет смутную власть над сроками царёвыми и может их своевольно передвинуть. И не он один сие заподозрил. — Продолжай, Федька, о чем разговор? Для чего же стар я стал? Уж не для государева ли дела святого? Фёдор сделался аки снег и в страхе застыл, смолчал, схваченный буквально за хвост самим вошедшим в опочивальню Иоанном. За такие разговоры прямо сейчас и на плаху идти, особливо с теперешним настроением владыки. Малюта же не мог смолчать и тем бы сгубить Федьку-смутьяна, а посему изрек первое, что в голову пришло: — Басманова, сучьего сына, я сейчас отчитал за то, что пришел он ко мне ночью, ласки просил. А на тебя он, государь, за холодность твою в обиде. Говорит, стар и слаб ты стал, уж совсем не тот, что раньше! Я ему, собаке, ночью тотчас же хороших навалял и сейчас добавлю за дерзость. Очи Беса округлились от помощи такой, которая сулила расправу не меньшую, чем за церковное отречение. Царь впился взглядом в Федю, медленно и на растяжку вопрошая: — Было такое, Фёдор свет Алексеевич? Али верный Малюта на тебя напраслину взводит? - брови опирающегося о посох царя собрались хмурью небесной, глаза тотчас полезли из орбит, а уста поджались, выставив острым клином бороду с сторону басмановской шеи. Вот и дилемма нарисовалась - уличить старшего опричника во лжи царю или подставить собственную спину под удары. Фёдор кинулся ему в ноги, простирая руки в мольбе и хватая царя за одежду. — Прости ты меня, окаянного, надежа!!! Было. Видать, нечистый попутал!.. Совсем ужо Федя без ласки твоей извелся! Накажи меня, приму твою любую кару, свет очей моих! — Ох их скользок, изворотлив ты, Федюня, - тотчас потеплел и рассмеялся царь, вводя во ступор Лютого. Верно же болтают, что Басманов имеет особое влияние на государя, и лучше с ним не ссориться да за почетное место сажать, хоть и желторот аки слёток. - Снова женить тебя надо, хватит ужо по Варваре своей чернеть. Поженю-ка я тебя на Соломониде, мальцам твоим мамка нужна, а тебе ласка женская. А не то всю дружину с опричниками мне перепортишь. Уж больно хороши будут дочери твои от Соломониды, а, Фёдор? Вставай ужо, будет. Успеешь еще колени приклонить, не печалься. — Не будет у меня дочерей! - в ужасе выпалил Бес, подрываясь и отряхиваясь, заметался из угла в угол, испепеляя стены глазюками злыми. - Не способные мы, Басмановы, к дочерям, только сыновей и нарождаем. Дед единственный, у отца брат и два племянника, у меня тоже Петька-брат имеется, двух сынов Варя подарила. Господь миловал… Государь покачал лишь главой и продолжил, воззрев уже на Малюту: — Ступай с Богом, пёс мой верный. Уж Матрёна твоя, поди, заждалась. Пущай в ночь Афоня Вяземский заступит. Ступай, ступай… - царь устало побрел к иконе Спаса Нерукотворного в полстены, выпутывая длань из цепи распятия. - Федя, начни сегодня с девяностого Псалма «Живые помощи». Малюта поклонился государю и скорым шагом уходил, не забыв плечом задеть яростно и надменно взирающего Беса. Много дней минуло с той поры, как одним холодным утром, точно судьба изволила вершить, донесли царю Иоанну, что супротив него заговор готовится. Язык Поликарп под пытками все фамилии назвал, да и помер, а меж фамилий прозвучала громом средь ясного неба - опричник Басманов. А коий из двух - отец али сын - кто ж их теперь разберет? Так и покидали в темницу обоих, и Алексея, и Фёдора. Царь ярился пуще прежнего, наказал для обоих колы наточить, да повыше и потолще. Народу на Соборной площади много собралось на расправу поглядеть, как царёва фаворита в последний раз на кол подымут, да уж не сдюжит. Малюта ворвался в покои Иоанна, раскидав дружинников, приклонил колени с головой перед царем и только вымолвил: — Молю тя… Все понял Иоанн, знал все. — Значит, правда. То-то я свидал, что оба вдруг поменялись, переглядки да недомолвки ваши. На царя своего плевали, Содом и Гоморру в пост устроили. Или тебе третий кол на площади поставить, собака?! Но собака глаз не поднял, смиренно ждал расправы али милования. Царь еще блядями и проклятьями его угостил, но опосля поутих, задумался. — Ладно, видать сам Господь тебя подослал, не хочу я невинного сгубить. Приказ мой таков. Пусть сын с отцом сейчас сразятся, так Бог и рассудит, кто предатель царев. Ежели Федька, то пусть сгинет! Коли дважды предал меня, иудино семя, то не хоронить его по-православному, а за околицей, как собаку, не отчитав. Иди. — Спасибо за доброту твою, владыка. …Как объявили на площади решение царское, так загудел, заволновался люд, потерявши довольство на казнь опричников любоваться. А в темнице ужо Басмановы вовсю разодрались, один с кулаками на предателя кидается, а второй не уступает, отбивается. Когда вошел опричник Малюта невиновного из Басмановых засвидетельствовать, так увидал, что Бес плашмя лежит, не противится тому, что отче ему в горло вцепился. Не свезло Алексею, не знал он, что позади полюбовник сыновий стал, рукава скатал и шею ему тотчас свернул - не дал воле царевой свершиться и оставил на свете белом повинного. — Вставай, Басманов, сукин ты сын! Совсем обабился, уж и постоять за себя не можешь! Ни царю, ни отцу отказать аль противиться не смеешь - марай, Малюта, кровавые руки с локтя да уж по шею! Бес со стоном поднялся, отряхиваясь, да глазюками спасителя засверлил: — Будет тебе подставляться, Григорий сын Лукьяна. Держись от меня подальше, а то кабы и в твой двор не прилетело. Я уже с головы до пят в опале и немилости царёвой, повидал, как такие заканчивают… А тебе мараться ни к чему, не отмоешься. Ступай-ка ты отсюда да забудь про меня. Уж я про тебя так давно забыл. - Бес упрямо крутил главой, отступая спиной да то и дело взирая на убиенного родителя, не желая, чтобы к нему приближались. Да далеко ли в тесной каморке сбежишь? — Не кручинься, Федя, - Малюта горячо обнял шипящего, точно змей подколодный, Беса. - Государь вспыльчив, да отходчив, авось, помилует, сошлет куда. Не могу просить за тебя больше - знает он мой личный шкурный интерес. Ты сам постарайся к его мудрости и справедливости воззвать, покайся. Но ни в чем не сознавайся, стой своего слова - в сговоре не был и все тут. Зачем же ты, Федя, так подставился? Что ж тебе, паршивцу, спокойно-то не жилось? Уж и женили снова мы тебя, и царь в летник не наряжает, и сам Малюта у тебя на посылках…  — Ты видал покойную жену мою Варвару Сицкую? Разве можно было отыскать боярыню страше: зубы торчком, нос пятачком, спина крючком? Для Басмановых лучше и не придумать, чтобы глаз царский от своей семьи отвесть. И что же?.. Видал ты теперь деток моих, Ваню и Петра? Думал я, что краше меня не сыскать - ан нет, уродил Сицкий крокодил мне двух ангелов, точнее и не скажешь. Как же я радовался, что не девки у меня, да с такими ребятами и девок не надо, точно проклятье на мне! Испугался я, понимаешь?! Что мое проклятье на деток малых перейдет. Сам-то я с шести лет уже писцом при дворе в Мещерском уезде старался, а в двенадцать в полоцкие царёвы телохранители пошел, в пятнадцать сел в боярскую думу… И вот спроси сейчас, сколько мне было, когда меня отец послал плясать перед царём! Нет, не спрашивай… Вот и в сговор Федя пошел, и сейчас бы пошел, жалеть тут не о чем. — Мы все тут нелюдями под Богом ходим, Фёдор. Ни одного честного мужа за сто верст не осталось - всех мы с тобой в могилу запечатали. Прости ты царя, вспомни, как присягнул ему, русскую землю и его клялся от врага защищать. Он крест твой - так и неси, не ропщи. Как я тебя несу и деться никуда не в силах. А деток своих со двора не пущай, в лохмотья ряди, авось и не свидает их око Богородицы. — Ты лучше о сынке своём златовласом подумай, дубина, меня вразумлять не надо! Оставил сиротой, на привязи своей ревности да царевых угроз расправы над Басмановыми! Все мной лишь пользуются, но никто мне не владыка! Ты же мне, Лютый, просто подвернулся в трудную минуту. Такой забавный, конопатый, старый, неуклюжий холоп на коленях перед Федькой устами старается, с самим Государем состязается! Слыхал ты, что латины молвили? Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку, бычара ты желтомордая! Поди прочь от меня и любовь свою забери кособокую! — Ох, и яду в тебе.., - побитым псом молвил Малюта, прикручинившись. - Я пойду, Бог с тобой, да чую, встретимся мы еще, только встреча эта тебе не понравится.  В спину копья ему впивались жестокие, в глас и отрады и палача его обряженные: — А-ха-ха-ха! Лихо тебя Федька в ромашковом-то поле нагнул, а?! Ковылем степным предо мной мужик Скуратов расстилался! А-ха-ха-ха!!. Говорил, как в воду глядел, Малюта. Не смягчила государя свершившаяся справедливость, пуще прежнего озлобился он на Фёдора. Кто отца-де свого предал, тот и царя не побрезгует врагам передать. Смерть изменнику и предателю - и весь сказ. А Бес ужакой вертится-извивается, вины не признает, не каится. Прощенья не просит, не молит, в ноги не бросается. А только сычом исподлобья смотрит, будто Кремль белокаменный поджечь пытается. И снова Малюта у царского трона просит за Фёдора, колени приклонив. Недобро Иоанн глядит на верного пса своего опричного, ни отказать, ни пособить ему не хочет. Тут уж мудрость и гнев свести воедино пристало, как бы ни серчал, любит царь обоих своих супостатов. — Ты мне как младший братец, Малюта. Сколько себя помню, рядом мы всегда, ни в чем друг за другом отказа не знали. А сейчас ты воле царя своего противишься. Из-за кого?! - Царь грозными очами молнии кидает, отступаться от своего слова не желает. — Сошли ты его подальше с глаз твоих, пусть он век свой страдальный в глуши доживает. Не враг он тебе, под рубахой камня не держит, боится всего аки беляк на проталине. Услужу я тебе, царь-батюшка, пуще прежнего, с тебя глаза не спущу. На него больше не взгляну, вот тебе Святая Пятница… Пощади, молю тя! - Столько раз крестами и на Пасху Григорий не знаменовался, аки сей час перед царем. Царь впал в думу по привычке своей, гнев свой высечь из сердца каменного хочет, что пожаром грудь раскалил. — Полно те, будет. Решение мое такое: сослать Фёдора на Белоозеро Сиверское. Ты сам, Малюта, его в подземельях монастырских три дня пытать будешь пред моими очами. Коли сдюжит опричник опальный - там и жить ему, не тужить. Царский терем отпишу да и забудем о нем. А коли нет… — Да как же сдюжит, батюшка, коли никто после пыток моих живым еще не воротился? — Жалеешь этого порченного? А ты спроси сейчас, станет он тебя пытать да мучить, ежели жену его потребую, да деток скоморохами наряжу? Оно ж как день ясно - не оставит Федька на тебе ни одной целой косточки! А тебе твои дочки-то дороги? Любишь Максимку свого? А как же не любишь, коли в послушники Андроникова монастыря сослал? Слыхал я, что он славно поет да игру на жалейке знает, а царь твой ой как любит красивой музыкой потешиться, да собственные церковные стихиры в отрочьем теноре послушать. Понял все Малюта, выбор ему пал. Дамокловым мечом беда над хребтом нависла, да нету выбору ни легкого, ни мирного здесь. Как любовь свою вот этими же руками железом калить да колесовать? И как дитя родимое в руки царёвы на потеху отдать?.. Встречает Белоозеро опричника и палача Скуратова небесной хмурью да топкой гатью под скакуном. Плачет хмурь мелким дождиком, аки душа Малютина по Фёдору скорбит да свербит. Вот уж близится и монастырь белокаменный, где в подземелье сыром томится синеглазый василиск, участи своей дожидается. Малюта же ждать не может - должен успеть до государева визита управиться… Отощал Федька в неволе, только глазюки от чела и остались, но горят так, что песок под ногами стеклом обращается. Только видит василиск свою отчую медную гору, тотчас льнет в пещере глубокой укрыться, самоцветы радужные в кольцо обвесть, полюбоваться да в очах отразить. Но неприступна, тверда его гора, тучи воронов над нею вьются, знатный пир себе пророчат, напевают-накаркивают. Ставит пёс царев, в монашью рясу ряженый, любовь свою на колени и образом да крестом в губы тычет, покаяться просит. Да в чем же мужу в двадцать одну весну-то каяться? Что был сыном послушным? Али воином верным? Что от себя не отрекся и полюбил? Нет, кается Бес, что много народа без суда и следствия погубил, да над могилами свежими потешался. Что гордыню и алчность отцову раскормил, повинуясь слову родителя и растлив царя-богомольца. Только за любовь свою не кается, ни грязи, ни греха в ней не признает. — Ты поможешь мне? - только и молвит Фёдор, глядя в очи опустившегося пред ним на колени Григория. — Помогу. Тотчас же хватает Малюта Беса за шею и давит что есть мочи, избавляет от пыток и мук страшных в его руках, царём назначенных. Улыбается Фёдор, лучась залитыми кровью очами от благодарности и в последний раз шипя сладостно имя его. Недоволен прибывший ввечеру Иоанн положению такому. Желал он расправу меж полюбовниками засвидетельствовать и урок супостатам преподать, да не судьба - удавился Федька еще поутру, не смог приговора своего достойно принять. Приказал царь имущество Басмановых на довольство монастыря Кирилло-Белоозерского передать, Соломониду в монахини постричь, а детишек их в Кремль перевезти под своё покровительство. Бедные сироты оказались с обезображенными лицами, еле пережив прощальный визит к бесноватому отцу, где-то раздобывшему осколок зеркала. Через два года отправил Иоанн верного Малюту на Ливонскую войну - считай, что на верную же смерть - где при штурме эстонской крепости Вейсенштейн тот героически и погиб.

***

Джон очнулся от потока воспоминаний, остервенело разминая разболевшуюся ногу. Какого чёрта… Ему не дают нормально прожить ни одну из проклятых жизней! То, что Джон однозначно понял: это началось не сегодня и тянется уже давно, точно больше двух воплощений назад. Ему не дают быть с человеком, который для него определен свыше, превращая его то в ублюдка, то в старика, то в вещь другого человека… Им постоянно что-то или кто-то мешает, путается под ногами, а еще больше - непреодолимые разногласия и противостояние со своей парой, неизбежная ненависть, сдобренная бешеным притяжением и плотской жаждой. Ему открылось, что в начале времен, когда Вселенная была едина, а он был лишь сгустком атомов в том единении, к нему прижимались эти другие, но такие родные атомы. Большим взрывом их разнесло в пространстве, но притяжение никуда не делось. Они пытаются вернуться в исходное состояние соседства, проведение сближает их, но они, точно проклятые, не могут снова быть вместе. Их отрывают, оттаскивают, они сами сопротивляются и изводят друг друга. Вечность. Обязательно кто-то умрет, убьет другого, случаются непоправимые события, и как бы он ни старался… Ревность и уничтожение, мучительная смерть венчают их больную тягу и невыносимые муки друг по другу. Джон только не мог пока взять в толк, где же сейчас его кармический партнер. В принципе, им мог бы оказаться и Холмс, ведь и стечение обстоятельств, при которых они познакомились, и скорость сближения были запредельными и с трудом поддавались логике. Их постоянно принимали за пару: то миссис Хадсон в супружестве заподозрит, то официант предлагает свечку зажечь для приватности, то полицейская братия сально пошутит. А со стороны бывает ой как виднее. Даже Шерлок попытался его по первости отшить, решив, что тот к нему подкатывает будничным замечанием про геев. Весь фокус в том, что его-то мужчины не привлекали физически. Возможно, это и было той очередной свиньей, что подкинуло им проведение, задав очередную задачку. Их атомы приблизились, и возможно, друг уже к нему что-то чувствует, а он просто останется безучастным бревном поблизости, что скоро ни при памяти начнет строить на глазах того буйную личную жизнь. Да, бывает, что физическая близость не воспринимается как конечная цель, даже больше - порой это меньшее, что может случиться между людьми. Но припоминая предыдущие жизни… это просто нереально, потому что физическое соитие всегда стояло во главе угла для его одержимости, шел он на это или нет. Чтобы не мучиться в догадках, справиться со всем сейчас, не перенеся очередное больное столкновение в будущее, необходимо было проверить Холмса. Джон был уверен, что наводящие образы или слова должны сработать в расслабленном опиумным приходом мозгу детектива. Ему нужно было его протестировать, пока тот был под кайфом и не мог использовать свою дедукцию против замысла Джона. А еще ему нужна была Джудит - только ей он мог довериться, рассказать о своем опыте и призвать помочь. Она могла бы использовать его воспоминания для своей исследовательской работы, а он бы заручился надежным помощником в его очень личном тайном расследовании. Оказалось, что у его психотерапевта отозвали лицензию за случай с Уотсоном. У него почти сразу после начала последнего сеанса случился настоящий эпилептический припадок, из-за которого в кортексе началось торможение, и он не смог выбраться из собственной головы и впал в кому. У Джона был ее личный номер, и она даже взяла трубку.  Они снова встретились, только теперь то уже был парк на окраине, где Джон долго и подробно рассказывал ей все события и свои чувства, обозначив в конце свою главную проблему. Джудит нашла решение - нужны простые картинки с изображением знаковых предметов. Показать Холмсу три картинки в ряд и дать выбрать одну. Две из трех со случайными предметами, а одна - символ из прошлых жизней. Подходов должно быть не менее двадцати, результаты выбора фиксировать, а после выявить процент верных попаданий. Джон все подготовил и, уличив момент, усадил обкуренного Шерлока выполнять тест. Многое совпадало, к приятному удивлению Джона. Шерлок небрежными мазками ладони указывал на древнерусские церкви, женский кокошник, звезду Давида, рояль и мужской член. Но океанским волнам он предпочел кусок мыла, а голодному ребенку - бензопилу. Были и еще досадные несовпадения, что не вывело его и на половину правильных ответов. Но попаданий было, опять же, много, больше сорока процентов, что нельзя было рассматривать как случайность. Шерлок вполне мог оказаться искомым звеном, но как бы Джон ни всматривался в него - он ничего не чувствовал. Ничего, что походило бы на атомный взрыв или конец света. И это озадачивало. Жизнь сначала плавно, а потом, по обыкновению, стремительно вошла в привычную колею. Джон снова стал верным спутником Шерлока в раскрытии хитросплетенных преступлений, вернулся к ведению своего блога и устроился в клинику врачом общей практики. Он уже стал потихоньку забывать свой опыт прошлых жизней, словно это было долгим, тяжёлым и ярким сном, чуть подернутым дымкой и затягивающимся постепенно в плотный туман. Психика услужливо стала избавлять его от затяжного стресса и отчаяния. Пока этот безумец Джим Мориарти не объявился в лаборатории Бартса, а несколько дней спустя не захватил его в заложники в бассейне. Еще в лаборатории, когда Джон помогал Шерлоку разгадать тайну кроссовок Карла Пауэрса, этот вальяжный пацан неопределенного возраста подобрался ко всматривающемуся в окуляр микроскопа детективу и стал неприкрыто его клеить, лишь мазнув взглядом стоящего в стороне доктора. Джон же почувствовал болезненно множащийся укол на коже от этого взгляда, будто бешено строчащая игла располосовала его лицо волной татуировки, мгновенно покрывшейся кровавой росой. В бассейне снова были эти глаза. Больные, даже горячечные, абсолютно безумные, бесконтрольно сменяющие пронизывающее лукавство на жажду разрушения. У Джона вся растительность на теле воинственно ощерилась, пропуская по телу сигналами скошенной травы волны об опасности, когда тот отдавал распоряжения своему сподручному как получше обмотать доктора взрывчаткой. Джим даже чуть носом потянул, все также задумчиво рассматривая его, гипнотизируя немигающими с лихорадочной поволокой глазами. — Тетра… Тетраграмматон, - прочистив горло прохрипел Джон. Брови Джима поползли вверх. — Бертиога, - доктор напряженно всматривался в его лицо, но Мориарти лишь громко вздохнул. — Лютики-цветочки! - зло выплюнул Джон, подавшись корпусом вперед и тотчас отхватив по затылку от подрывника, возившегося со взрывчаткой. — У меня в садо-очке, - пропел Джим, приторно скалясь. - Это твои стоп-слова, а, Джонни-бой? - Такого паяца пришлось бы с собаками поискать. Кривляется, как на публику дома скорби. - Мы еще не начали, а ты уже к мамочке захотел? Потерпи, детка, дядя Джеймс не обидит, расскажет тебе сказку. А потом придет Шерлок и все быстренько закончится. Не спеша и вдумчиво откручивать эту белую шею, пока четвертый позвонок не отсоединится от пятого с характерным хрустом и эта глумливая улыбка не станет посмертной. Джон стряхнул наваждение и постарался собраться с мыслями. Уже позже, когда в бассейн за ним примчался Шерлок и Джон ухватил Мориарти сзади, вся разрозненная каша из злости, волнения и уязвленности в его голове начала приобретать четкую, до смешного примитивную и очевидную форму. Джон в момент захотел его, прям заломило внизу, грозясь долбануть по взрывчатке и вызвать детонацию. Джим что-то там исполнял детективу, но в ту же секунду ощутив его интерес, с легким удивлением повернул к Джону свое лицо, обдав щеку холодком ментола и спутывающим сознание запахом кожи. Он не хотел отпускать. Ситуация крайне опасная, по Шерлоку скользят красные точки прицелов с нескольких ракурсов, а Джон мечтает держать обездвиженным маленького ублюдка, тянуть время и прижиматься теснее, рискуя проломить его спину своим взбесившимся сердцем. Он одновременно почувствовал ужас и облегчение от понимания, кто в его руках. Его атомы завибрировали и устремились к своим вновь обретенным собратьям. Его кармический партнер. И снова здравствуйте!