метампсихоз

Джон проснулся в своей квартирке на третьем этаже от особо отчетливого удара в груди. Нервозное состояние последних дней сказалось на его обычно размеренно работающем сердце. Началась малопонятная аритмия, заставляющая мышечный мешок то взволнованно трепыхаться, то беззвучно замирать, то производить подобный внезапный толчок, заставляющий грудь визуально вздрагивать, а гортань чувствовать вибрацию. Теперь-то понятно кто первым устроит ему коллаборацию в теле, реши оно вдруг помереть – маленький мотор под ребрами примет удар на себя. Стоило бы перейти с чая на сердечные и успокаивающие сборы, от греха подальше, так сказать. В голове же Джона вот уже который день сознание сооружало прочный армакаркас из букв на всемирно известном холме, расположенным у него где-то в районе миндалевидного тела, только почему-то вместо броского «Голливуд» литеры складывались в загадочное «М о р и а р т и».  Новые дела посыпались на полицию Лондона, а прицепом и на Холмса с Уотсоном, как из рога изобилия. Они метались как угорелые то в монархическую скандальную Белгравию, то на военную базу «Баскервиль» близ Дартмура, как пара биглей обнюхивали Тауэр, просиживали в креслах гостиной до глубокой ночи, перемалывая в жерновах разума причинно-следственные связи, зацепки и показания свидетелей. И каждый раз в большинстве воистину запутанных дел снова и снова всплывала эта отдающая ирландским элем фамилия, зудящая под кожей как стайка фантомных паразитов у помешанного.  Джон не был готов к такому. Сначала к нему пришло стойкое осознание, что его судьба снова втягивает в фатальный квест, в котором явно фигурирует некто третий, который так просто им разобраться друг с другом не даст. А это вторая по масштабу проблема, если пропустить очевидную невменяемость Мориарти. Абсолютно налицо медленно вырисовывались отношения в форме треугольника, в котором третьей стороной, как ни горько было осознавать, выступал его друг Шерлок Холмс.  В прошлых жизнях он также постоянно присутствовал рядом: сначала как царь всея Руси (душевнобольной), а после как нездоровый гениальный брат его пары (психопат). А теперь вот высокоорганизованный социопат Шерлок Холмс. Всегда рядом, на расстоянии поцелуя от его партнера, поэтому-то консультирующий детектив так успешно прошел тест с карточками. Все жизни Джону приходилось опекать эту третью личность, быть его помощником и мириться с через чур близкими отношениями этих двоих, буквально отдирая их друг от друга зубами. Вот и сейчас он помогает Холмсу в расследованиях, организует его быт, оплачивает счета, забивает едой холодильник, носится по наркопритонам в его поисках, стреляет в людей, терпит непростой характер и эксцентричные выходки, точно вечная нянька, верный служка и личный врач в довесок. А второй? Эта его пара. Все так же пляшет с бубном вокруг такого похожего на него, ну точно близнец, гениального детектива, даже не замечая и не делая ставок на Джона. И снова он станет для того очередным занятным пугалом, который «просто подвернулся», но непременно окажется «последним в списке», цитируя прошлые воплощения Мориарти. Вывод напрашивался сам собой, и это стало финальным открытием. Как бы ни тяжело это осознавать, но лишним в этой всей игре страстей всегда был именно Джон. Зачем он полез к цареву полюбовнику, если им и так без него прекрасно жилось в юдоли своих больных отношений? Зачем он встал между близнецами и стравил их между собой, любя одного, а трахая другого? Зачем запретил сыну общаться с воображаемым другом, лишая их телепатической связи и возможности поддерживать друг друга? Именно он был этим вечно мешающимся под ногами персонажем, который либо послан тем двоим, чтобы их мучить и разлучать, либо… Он так сильно навредил своей паре, что его подвергли отлучению, послали его партнеру в дар более удачную, комплиментарную, перспективную, отзывчивую половину. Ему же осталась роль пятой ноги или злого арлекина, дабы скрасить вечность этим двоим. Ответа на данный вопрос он так и не узнает, как и не узнает истоков, послуживших началу такого жестокого распределения ролей, потому что еще одного погружения в спираль метампсихоза он может просто не пережить. А потому, как и всегда, ему легче взять всю вину на себя и… Просто уступить. Отойти в сторону, пройти мимо, не оборачиваться, делать что должно, глотать таблетки от сердца. Смириться. Иначе снова кто-то умрет, дурака ты кусок. Он же убивал Мориарти, когда Малюта убил Басманова. Шерлок убивал Мориарти, когда Марк убил Адама. Мориарти убивал его, когда сын Адам-номер-шесть убил Менгеле. А значит, теперь настал черед умереть Шерлоку, которого убьет Мориарти. Джон-то его точно не тронет ни при каких условиях, как и Шерлок не причинит зла Джону. Бесконечная череда взаимных убийств, которые нужно остановить, оставив этих двоих в покое. Отойти. Смириться. По итогу всех непростых умозаключений, Джону осталась лишь легкая грусть с приступами получасового глазения в одну точку, когда он решил избегать любых возможных пересечений с Мориарти, еще больше уйти в тень, отворачиваться от вспышек фотокамер журналистов, завести, наконец, нормальные отношения. Но просто так слиться с толпой ему не дали, когда этот… когда это… Началось. На его телефон стали поступать сообщения в мессенджер с неизвестного номера. Сомнения в том, что они были от Мориарти, отпали сразу, когда во всплывающем окне показалось: «Я оценил армейский браунинг Шерлока..». Хотелось просмотреть сообщение полностью, но тогда злодей получит уведомление о прочтении и решит, что Джон в игре. А он точно не хотел игр. Хотя, почему бы, собственно, и не прочесть? Пусть увидит и поймет, что адресату все дошло, он не истерит, не прячется, не блокирует, а просто не желает на него никак реагировать. Не имеет к личности Мориарти особого интереса, кроме как схватить и посадить, не более. К тому же, тот легко мог оскорбиться и выхватить Джона за шкибот в переулке, чтобы проговорить все в лицо, а вот это уже могло бы стать проблемой из-за опасной близости, отравляющих феромонов, глаза-в-глаза. Им нельзя. «Я оценил армейский браунинг Шерлока в качестве приветствия, но по-настоящему впечатлил меня магнум, которым ты угрожал мне сзади». Если бы Джон вознамерился продолжить этот флирт, то ответил бы что-нибудь из разряда: «если решишься подержать мой магнум, не забудь спрятать зубы», «не шути с «пустынным орлом», он злой и не приручен» или «у него сильная отдача, сбивает с ног на раз». Но решение об игнорировании было твердо принято, ведь лучшим способом избавиться от боли и ошибок было оставаться незнакомцами и ни за что не приближаться друг к другу. На упорное молчание Джона тот лишь сбросил ему смайлик с приподнятой бровью и, счастью, отстал.

***

Большая игра, как окрестил ее в своем блоге Джон, завершилась и уступила место череде не менее напряженных хитросплетенных расследований, в ходе которых не находилось времени ни то, чтобы остаться наедине с собственными мыслями и пожалеть себя, да даже на полноценный ужин у Джона не хватало десятка минут. Он решил минимум раз в неделю устраивать свидания и активно налаживать личную жизнь, чтобы перебить и отвлечься от разлившегося в районе солнечного сплетения томления, когда дрожит и разбегается мурашками вовсе не кожа снаружи, а гладкая мускулатура полостей и сплетенных трубочек – внутри. Будто бы почувствовав накатившее воодушевление Джона, связанное с надвигающимся свиданием, Мориарти еще в обеденный перерыв четверга швырнул в него новым сообщением в мессенджере, которое пришло спустя девять дней после тех, самых первых. «50°48’03’’ с.ш. 1°23’47’’ з.д. Эксбери, графство Хэмпшир, SO45 1 AF. Завтра, 20:00».  Следом загрузилась картинка с видом на лесное озеро в обрамлении панорамного окна в темной отделанной деревом комнате. Край заправленной белым постели, будто случайно попавшей в кадр, красноречиво ставил акцент в намерениях отправителя.  Значит, Мориарти решил ему назначить свидание…  А как же подоставать его сообщениями несколько недель, сделать череду недозвонов по видеосвязи, помолчать и подышать в трубку на рабочий телефон? Весьма прямолинейный, но и не менее деликатный подкат: открыто заявляет о своих намерениях шпилькой про стояк у бассейна и назначением встречи в доме у озера, но все же приглашает, призывает, оставляя пространство для отказа. Очевидно, что у такого мужчины как Мориарти не в характере бегать за кем-либо или набрасываться на объект желаний вчерашним неандертальцем. Джону это невольно импонировало, ведь он тоже считал, что людям пристало сделать навстречу друг другу равное количество шагов в подтверждение элементарной взаимной заинтересованности. А незаинтересованный, малахольный, скучающий партнер сможет разжечь разве что человека глубоко одержимого. И Джон уже потерял очки еще тогда, у бассейна, не сумев совладать с лавиной сошедшим на него возбуждением, со стабилизацией ужаленного смятением сердца, всеми четырьмя камерами отбивающего SOS чередой коротких и длинных ударов. А значит, невольно первым начав движение навстречу, послав консультанту прямой сигнал. Возможно, стоило немедленно жестко послать его, чтобы тот растерял запал и отвалился, но была доля вероятности, что с Мориарти это не сработает ввиду его бедовой натуры. Он вполне способен принять серьезный тон за приглашение в игру, за вызов. И тогда уже сам Джон может в череде попыток и противостояний поплыть и не справиться с собственными желаниями, самому наброситься на него, как нищий на застолье. Поэтому оставалось лишь никак не реагировать, что быстрее подведет их к расходящимся в разные стороны путям, ведь никому не захочется без конца писать в пустоту. Глубокой ночью, когда пятница уже давно перетекла в субботу, отменивший свидание и неспящий от треволнений Джон получил во входящих от злополучного номера лишь маленькую грустную скобку и ватную, пульсирующую в ушах тишину. Но Мориарти и не думал исчезать, будто бы и впрямь чувствовал блеф и многозначительность молчания Уотсона, который не попытался ни действовать грубостью и угрозами, ни высмеять его поползновения. «И долго ты собрался прятаться, пупсик?», – как вторая попытка прилетело через неделю. «Я в Хэмпшире. Приедешь?» – в третью пятницу Мориарти все еще на что-то рассчитывал. «Здесь снова дождь и мертвецкий холод, Джонни. Кончай упрямиться и приезжай согрей меня», – а вот это уже пиздецки запрещенный прием. И так каждую пятницу. Вкупе с фотографиями вспотевшего окна с видом на размытый пейзаж; вороха белых простыней и подушек, расчерченных тенями сумерек; влажной линии прибоя в птичьих следах; красного закатного дыма над соснами, отраженными в спокойной глади; голых раскинутых по постели ног и ладони на топорщащемся белье… Стоп, что? Время текло и порой Мориарти от скуки стал записывать короткие видео, в основном с участием тех самых блядских ног, которые следовало бы запретить. Слегка расставленных на смятых простынях ног, расслабленно скользящих под ленивыми движениями ладони под оттянутой резинкой белья. Белье стягивается на бедра, высвобождая напряженный член; ладонь плотно скользит от основания вверх, запирая в кулак чувствительную головку, выдавливая на поверхность прозрачную тягучую каплю, тут же скатывающуюся по запястью за расстегнутый манжет рубашки. Когда он задвигал ладонью и застонал, у Джона встало так, что он почувствовал каждый шов на ширинке джинсов, поэтому пришлось поспешно справиться с молнией и сжать собственный член. По ту сторону экрана киногеничные ноги мелко дрожали, упираясь пятками в матрас и вскидывая тело дугой, заставляя сперму ударить струей вверх и тягуче растечься по напряженному животу. Мориарти перевел камеру на лицо, загнанно дышащее, улыбающееся припухшими искусанными губами; волосы взмокли и упали на лоб. Он смотрел прямо на Джона с этой своей задыхающейся, вышибающей дух улыбкой; медленно вытащив язык, облизал свои сложенные пистолетиком и перепачканные спермой пальцы. Это длилось несколько долгих мгновений, а потом он тихо скомандовал: — Кончай. Видео оборвалось, а Джон почувствовал как пальцы свело от напряжения на собственном члене, выстреливающем в тесноту так и не снятого белья. Уже после, когда дыхание выровнялось, его накрыло волной нерационального одиночества, скрутившего горло невольным всхлипом и разлившегося горечью вниз по пищеводу. Он мог поклясться чем угодно, что если бы существовала хотя бы одна параллельная вселенная, в которой Джон смог бы сыграть роль самого себя, то он обязательно поехал бы к Джиму в дом у озера. Но у него была лишь одна попытка и он был не в праве все запороть. Мориарти надежно затерялся по ту сторону всемирной сети только де-юре, а в реальности же он терпеливым пауком где-то поблизости замер в своем надежном укрытии обезличенности, оставляя Джону лишь одну нить, ведущую к своему реальному воплощению в его жизни. Каждую гребаную пятницу он горячим светилом, сотканным из плеч-коленей-скул-зрачков, заходил в тихую гавань Хэмпширского леса и черным мазком отражался у кромки воды.  Поехавший от наркотического прихода, что как по расписанию выдавало его сложносочиненное бессознательное. Серое и белое с чавканьем перемололо, перемешало в голове-мясорубке, нахуй отключив треск электрических импульсов промеж хвостатых нейронов и расчистив место основному инстинкту. Вдыхающий стылость и тишь замешанного в вечерний туман одиночества, в котором сам себе и небо, и луна.  Выдыхающий миазмы перегоревшего гнева от очередной лопнувшей в кулаке струны, что тянется из рук не желающей попадать в ноты и бунтующей марионетки. Это тянулось чуть больше двух месяцев и казалось, никогда не закончится. Джон уже привык к его коротким хлестким сообщениям, к откровенным до венецианских номинаций видео, к ощущениям воодушевления, быстро сменяемым пустотой и апатией.  И это, наконец, закончилось, когда ему пришла непривычно длинная тирада от Мориарти, еще не прочтя, но просто взглянув на которую, Джон ясно понял – всем спасибо, все свободны. Сердце пропустило удар. «Однажды, когда Бог был не в духе, ему надоело штамповать свои подобия и всякие прелестные вещи, и тут его осенило создать тебя, Джонни. Тупое животное, глядя на которое не чувствуешь ни жалости, ни отвращения, а лишь одно сплошное недоумение и скуку, возведенные в абсолют. Ты меня не убедил своим молчанием. Слишком резво просматривал мои сообщения, пускал слюни и дрочил как не в себе. Подключался ли я к твоей камере, чтобы увидеть это? Нет, что ты, мне вполне хватило, что я Знаю. Ты так и не услышал мои 52 Гц, засим спешу раскланяться. Не скучай, пупсик». «Еще как услышал, — подумал Джон. — В лаборатории Бартса я сразу признал в тебе того самого бесконечно далекого, не определяемого радарами кита, который поет на уникальной частоте, неслышной сородичами. И оттого непарного и всегда говорящего с пустотой. Только в моем случае я всего лишь винт на крейсере, обманчиво бликующая груда металла, что не может уплыть с тобой в нейтральные воды, а вот искромсать тебя до кровавой пленки на воде – может. Плыви на встречу солнцу, рыбка. Я не тот, тебе показалось». И это, по итогу, уничтожило Джона, когда уже в следующую субботу дружище Шерлок хмурил брови в ростовое зеркало, непривычно старательно повязывая петлей привычный синий шарф. Джону пришлось спросить несколько раз, потому что детектив был мыслями глубоко в чертогах разума и, очевидно, стучал ментальными спицами, вывязывая полотно умозаключений петлями дедукции. — У тебя какие-то планы с утра пораньше, а я не в курсе? — Игнорирование. — Шерлок, что-то случилось? У меня свободное утро, могу ввязаться в любую твою авантюру. — Джон многозначительно откашлялся. — Знаешь, у жабы и то больший интерес к комару, которого она пережевывает! Ради Бога, что здесь происходит?! — Комар? — Шерлок очнулся и уставился на друга как на пустое место, что, впрочем, было обыкновенным делом и свидетельствовало о том, что он пришел в себя. — Нет, никто меня не кусал, — положим, не окончательно пришел. — У меня дело… личного характера и в компаньоне я сегодня не нуждаюсь. — И надолго это твое сугубо личное дело? Я, несомненно, очень рад наличию у тебя личных дел, но скажи хотя бы где искать твои останки в случае чего? — Это вообще не его дело, но почему-то стало пиздецки тревожно за Шерлока, хоть слежку устраивай. — У меня встреча, дорогой Джон. Ничего особенного, так, хочу кое в чем убедиться. — Запустил пятерню в кудри, пригладив; поиграл в отражение бровями. — Впрочем, на ночь меня не жди. — В таком случае… счастливой поездки? — озадаченно пробормотал Джон. Пусть хоть у друга налаживается, раз уж его то штормит, то контузит. — Я на связи, если что, и обо всем тут позабочусь, развлекись там что ли. Шерлок упорхнул, подхваченный попутным шквальным ветром, а через три часа прислал смс с повторной просьбой его не ждать на ночь и местоположением, где искать его останки, если он не появится в понедельник: Хэмпширское озеро, Эксбери. Джона полоснуло кипятком в лицо, делая его похожим на кровящий срез говяжьей вырезки. В прошлую пятницу, как оказалось, Мориарти высказался не до конца, а приберег свое прощальное слово для этого момента.

***

Этим же вечером на дисплее смартфона затрещали оповещения о череде входящих. Ну вот и все, Джон, прими же с улыбкой бетонную плиту на мягонькое лицо: все, как ты и планировал. На видео уже знакомый ракурс. Ноги на постели обессиленно раскинуты в простынях. Расслабленная ладонь легла на безвольно опущенный член, перекатила пальцами складку латекса на вершине и с чавкающим хлопком стянула изгвазданный презерватив. Он ни слова не произнес, только навел чуть ближе камеру на черную фигуру Шерлока в обрамлении панорамного окна. Дальше было красиво: атмосферные, идеальные по хромокоду кадры, хоть сейчас на фотовыставку… Четыре ладони как отпечаток на запотевшем стекле, плавящийся каплями и сбегающий прозрачными дорожками вниз. Подбородок, губы и влажная голубая полоска глаза спящего Шерлока. Голый скалящийся Джим на пирсе укутан в пальто Холмса, сзади его обнимает детектив, пуская в воздух белый опиумный дым.  Джон со свей дури швырнул проклятый кирпич об стену. Все плохо, очень плохо. Это пиздец, как больно. Просто бегать по трем этажам как ненормальный, пинать стены и сжимать до треска кулаки. На улицу нельзя. Его обязательно кто-то спросит время или как пройти в Национальную галерею, и он просто обрушится и покалечит случайного человека. Эта мразь, выблядок, дьявол!!. В котел его на Покровской площади, прям палкой голову, как в супе, придержать! А лучше в термобочку Менгеле, где тот варил в кипятке братьев-калек, чтобы мясо отстало и белые скелеты уехали в Берлинский антропологический музей! А потом порезать ублюдка на темени и одним расходящимся движением содрать шкуру: отделить лицо, потом оголяются плечи, каждый палец руки высвобождается из вареной перчатки, живот отстает с хлопком приставшего к нутру пупка, дальше галифе прыгают с кончиков пальцев ног, и вся эта масса грустно и грузно падает к ногам Джона… Нет, нет, он его совсем не знает, это не его чувства, это все проснувшиеся сущности других воплощений. Рационализируй, Джон. Мориарти де факто садист и убийца, просто твои атомы вибрируют и излучают притяжение, но ты-то этого не хочешь. Ты решаешь. Ты сам уже все решил… Оставь их в покое, идиот. Как же трясет, а… Просто зуб на зуб не попадает, пиздец как колотит. Надо в холод. Развороченная морозилка слегка холодит содранные в мясо костяшки, разлетаясь фрагментами супового набора из порванного вакуума и чьими-то фалангами из коллекции Шерлока. Так лучше, но недостаточно. Ничего тут не трогай, миссис Хадсон и ее имущество не причем, лаборатория Холмса слишком ценна. Кажется, что самое обесцененное здесь и чего совсем не жалко - это он сам. Вот бы кто-нибудь ворвался сейчас и дал ему хорошенько, да так чтоб кровь фонтаном, это точно бы сработало. Кровопускание, если правильно сделать, работает всегда, спуская ярость и боль в землю или ковер.  Вены не трогать, они тебе еще пригодятся, а вот бедро… такое напряженно-упругое, нелепое, больное, пораженное психосоматикой. Резать, погружаясь в мышцу, но не чересчур глубоко. Прекрасно. Два, три. Чуток сильнее захромает, никого не озаботит. Джон обнаруживает себя по звуку своего сиплого дыхания на полу внизу, у начала лестницы. Он сидит в черной глянцевой луже, ногу печет и дергает - и это умиротворяет. Уже ночь, Шерлоку не за чем сегодня возвращаться. Хочется верить, что ублюдок ему не навредил, и Джону не придется… Нет, он не поедет туда, просто скинет Майкрофту адрес и останется дома, пока все не трансформируется в исходную стабильную точку. Нужно перевязаться, навести порядок и жить дальше.