метампсихоз

Для настроения: I Need A Doctor (feat. Eminem & Skylar Grey) - Dr. Dre Choices - Kaleida Из очередного эпизода полусна Джона выхватил резкий стук в дверь. Какая-то неведомая ночная мразь пыталась сломать их входную дверь откровенными пинками, перемежая свое действо разрывающим мозги стуком медного молотка. Джон грузно подобрался, распрямляясь на затекших ногах и качнулся в сторону входа, еле успев переставить ноги в подобие человеческих шагов. Он не собирался открывать. Что бы ни потребовалось запоздалому визитеру, Джон сейчас помочь ему был не в состоянии. Шерлок не приедет, миссис Хадсон гостит у кузины, а другим людям здесь и сейчас не место. Пошел к черту, кем бы ты ни был. Пинки и стук резко прекратились и им на смену прозвучало два коротких щелчка в районе петель. Стреляли с глушителем, что и не удивительно для центрального Лондона – дверь, наконец, не выдержала и грузно завалилась вперед. В проеме появился черный силуэт, который тут же шагнул в полумрак коридора и предстал перед Джоном, обдав волной крепкого алкоголя и ментола. Мориарти. Их Королевское Высочество прибыли по жалкую душу своего вожделенного консорта. — Не сработало, — просипел Джон, на грани равнодушия осознавая свое поражение. Столько всего сделано, а точнее не сделано, что еще хуже и больнее, а итог все равно един – Джим в его доме. Джим до него добрался. — Не сработало? — одновременно ухмыльнулся Джим, сканируя его с головы до ног и оценивая расстановку сил и окружающую обстановку, плавно обойдя Уотсона и поднявшись наверх, в приглашающе распахнутую квартирку Холмса. Небольшой кухонный погром, в котором больше всех досталось холодильнику, миновал стеклянные нагромождения химических колб и реторт на столе; вмятины и пробоины на коридорных стенах, плавно обходящие в своей частой траектории силуэты ваз, фоторамок и настенных светильников. Прямо перед ним снова показался поднявшийся следом взмыленный доктор с болезненно перекошенным лицом, будто его статично окунали за шиворот в ванну или он был вплоть до кончиков волос покрыт испариной. Глаза в лихорадочной поволоке, точно у него поднялась температура; располосованные джинсы на правой ноге почернели и одубели от впитавшейся крови; костяшки разбиты и продолжают кровоточить. Джона качает и начинает колотить от ворвавшегося сквозняка и близости нежеланного гостя, который внезапно сделал три шага, схватил за футболку и, резко притянув за шею, вгрызся в него, по-другому и не скажешь. Наконец отпустив его губы из плена сжатых зубов, Мориарти довольно хмыкнул, сдавил пальцами сомкнутую челюсть Джона, открывая его рот, и начал методично трахать языком эту вожделенную плоть, первобытными движениями скользя туда-сюда в тисках неподвижного кровящего языка и мягкого нёба. Утверждаясь в своих правах и расставляя распределение фигур на доске для игры, в которой только король имеет ферзя с офицером и страдального коня под ними – а в данном случае просто пешку – и никак иначе. Джон буквально оторопел, с неизбежным опозданием отслеживая шквал действий осатаневшего Джима. Выдержка была перманентно на нуле, и он с чувством всадил кулак под дых Мориарти, вынуждая того отпрянуть и оторваться от его рта с пошлым и влажным от крови хлюпом. — Ты-ы. Ледяна-ая. Су-ука. Джон, — нараспев процедил Мориарти, гладя его скулы костяшками пальцев.— Тебя невозможно растопить. Ты как стекло бликуешь и отражаешь все мои всратые попытки. В таком случае у меня для тебя плохие новости, пупсик, — язык хищно скользнул по губам, а на лице и в голосе отразились давление и металл. — Я расколю, размозжу, распну тебя, не забыв сожрать твоё глупое сердце. Я тебя… сломаю, сделаю шелковым и послушным, превращу в ручную суку. Мою. Ты мне просто выбора не оставил, — Мориарти снова просиял, картинно развел руки и широко, почти искренне улыбнулся. Он завороженно рассматривал его раненную ногу, демонстрируя неподдельное удовольствие от картины и понимания, что это аутоагрессивное членовредительство явилось результатом его коварных манипуляций. Рука уверенно потянулась потрогать и почувствовать рецепторами этот кровавый пир в его честь. Потрогать ему не дали, гадливо отшвырнув в сторону точно по-микеллеанжеловски протянутую ладонь с потолочной фрески Сикстинской капеллы. — Какого черта ты втянул в это Холмса? — не унимался Джон, подхромав и привалившись к стене. — Зачем надо было морочить ему голову, если ты все равно не унимаешься и лезешь ко мне?! — Ты неправильно задаешь вопросы, Джонни. Правильный вопрос звучал бы так: зачем я гоняюсь за тобой, когда центром моей игры всегда был и остаётся умница Шерлок? Что в тебе такого особенного, что притягивает меня сквозь пелену твоей заурядности и скучности? Зачем я трачу на тебя свое драгоценное? Спроси меня правильно, Джон, дава-ай. Он снова был близко, на расстоянии очередного удара; с выжидательной ухмылкой опирался ладонями о стену, запирая Джона в давящее кольцо, снова жадно разглядывая следы своих зубов на недовольно сжатых губах. — Мне и так это прекрасно известно, но хотелось бы узнать и твою версию. Интересно, что же выдал твой проницательный аналитический ум. Так хочется, наконец, заорать «Бинго!» и сорвать шляпу в восхищении. Итак, зачем? — Все просто, Джон, тут даже мои аналитические таланты не понадобились. Власть. Абсолютная, чистая, такая… манящая. Я почувствовал ее рядом с тобой, сколько бы ты там ни бычился, распускал руки или включал ледяную суку. Я понял, что ты ни в чем мне не откажешь, если я попрошу, не пойдешь против меня, не предашь, примешь всего меня без остатка и попросишь ещё. Колоссальный потенциал идеальной марионетки, которая потерянно пытается услужить рандомным людишкам, но в глубине души мечтает о твердой руке истинного хозяина. Признаюсь, на мгновение я усомнился в этом, поняв, что ты никогда сам ко мне не придёшь, глупый, поэтому и пришлось поиметь старину Шерлока. И я ведь не ошибся, – только взгляни, как ты прекрасен в этой своей оголенной уязвленности, лишенный кожи и костей! — Мориарти с нескрываемым восхищением слитым движением огладил его лицо, грудь, бедро. — Не спорю, с Холмсом было весьма сладко, но я все же предпочитаю иметь его мозг, нежели тело: такое отзывчивое, почти невинное бревно… Джон в секунду схватил его горло и принялся душить; на протяжении всех его жизней любовь к асфиксии, как оказалось, ничем было не смыть. Джим продолжал гладить его лицо и торжествующе улыбаться, в какой-то момент начав закатывать глаза и тяжелеть и его руках. Нет-нет, так не должно было все закончиться, только не снова. Джон разжал пальцы, давая трясущемуся Джиму продышаться и запечатлевая на сетчатке смену его взгляда: с давящего на ошарашенный. Такой Джим ему однозначно нравился больше, и в подтверждение этому он неожиданно обнял его и сам поцеловал, как всегда и хотел: мягко, бережно и глубоко, зарываясь пальцами в его волосы и портя уложенную прическу, чувствуя мгновенный ответ. В этом поцелуе он словно хотел извиниться за все то зло, что причинил ему, когда они были рядом, за все, что причинили ему другие люди и сама Вселенная. — Так гораздо лучше, пупсик. Так папочке больше нравится, — наконец отстранился и довольно оскалился Мориарти, трогая свои губы, еще влажные и хранящие вкус их поцелуя. — Я заеду за тобой после работы через… — он еще раз взглянул на раненую ногу доктора, прикидывая время на восстановление порезанных мышц и рубцевание швов, — полторы недели. Ты же дождешься меня и не станешь делать глупости? — Он влажно расцеловывал и обсасывал каждую развороченную о лед костяшку докторских пальцев, как жадное до кровавых подношений ветхозаветное божество, принимающее жалко блеящие дары во славу себя. — Только если пообещаешь, что и ты не станешь делать глупости и, не дай Боже, убивать Шерлока, — Джон вложил в свой ультиматум максимум серьезности, грозно сведя брови, высвободив руки и оборонительно сложив их на груди. — Ты мне еще не дал, а уже пытаешься мной вертеть? — хмыкнул Джим. — Заба-а-авно. Что ж, я подумаю. — Спокойной ночи, Джим. Надеюсь увидеть Шерлока не позднее утра понедельника. — Он вернется уже завтра, так что приготовь ему завтрак поплотнее, у меня пропало настроение с ним возиться. Я вызову тебе врача, — он шикнул на буйно запротестовавшего Джона, — просто заткнись и не спорь. Так у них впредь и будет, правда? Джим опекает пережеванного болью Джона. Джим разрушает восстановившегося и адекватного Джона. Когда его шаги на лестнице стихли и послышался шум отъезжающей машины, Джон снова сполз по стене, затопленный осознанием, что все уже неизбежно завертелось между ними и снова придется отрабатывать свой чудовищный кармический долг, сулящий лишь боль и потери, с кратковременной вспышкой неземного счастья. Его относительная нормальность и стабильность с лихвой дополнились и обнулились ненормальностью и крайней нестабильностью его партнера, роль которого в их истории он, сглупив, недооценил. Слишком наивно было надеяться, что отказ от Мориарти и политика невмешательства сработают на все сто, лишив их возможности разрушить друг друга. Он был в силах лишь наполовину изменить ситуацию, но вторую половину единолично вершил Джим. Он точно также почувствовал его, захотел его, не мог выбросить из головы, изводился снами, не в силах унять бешеное сердце, злился, ненавидел и мечтал сократить расстояние до нуля. Джим, его ментальное альтер-эго, которое он многие жизни назад растоптал, унизил, изуродовал, предал, хотя обязан был любить и беречь. И продолжал свою кровавую жатву из раза в раз, так и не научившись по-другому. Но Мориарти все решил за них двоих, вырвав с мясом это право у Джона; он решил, что им следует быть вместе – только это «вместе» Джиму просто нечем было ни почувствовать, ни воплотить. Кроме как изощренными унижениями, грязью, яростью, ревностью и местью. Возможно, минутной слабостью, хрупкостью и безоружностью, которые невозможно было ни спровоцировать, ни вымолить. И даже тысячу раз положительный Джон не смог бы всему этому намечающемуся лютому пиздецу воспрепятствовать.

***

Ровно в обозначенный срок Мориарти и впрямь появился неподалеку от центрального входа в клинику Бартса. Плечистый водитель с наушником, что-то непрерывно говорящий в прикрывающую рот ладонь, приветственно помахал осторожно спускающемуся с тростью Уотсону и приглашающим жестом распахнул заднюю пассажирскую дверь. Джон не намерен был сейчас играть в догонялки с перестрелкой, изведенный и тяжелой рабочей сменой, и болью в ноге, поэтому пришлось собрать свою хромоту в кулак и уверенным шагом двинуть к авто. Джим ожидаемо был занят телефонным звонком, такой красивый и солидный в своем классическом дресс-коде консультанта, если не делать акцента на суть его назиданий и советов доведенным до отчаяния клиентам. — Вы все правильно услышали, детская присыпка и порох в соотношении пять к одному, — Мориарти внимательно уставился на Джона, который коротко кивнул ему, присаживаясь, и навострил уши. — Когда закончите, уходите через пожарную коридорную лестницу. Придется прыгать, зато в тупике нет камер и можно спокойно переодеться. Наше время вышло, я отключаюсь.  Телефон нырнул в карман пальто, и теперь уже доктор окутан вниманием и интересом, горячие руки заскользили по лицу и груди, прощупали шрамы под тканью брюк, притянули в поцелуй. Джон невесело рассмеялся, чуть отпрянув. Мориарти явно что-то задумал, имел какие-то безрадостные для Джона планы, наверняка нечто крайне неприятное, прикрытое обманчивой сахарной корочкой ласки. И необходимо прямо сейчас выяснить что, пока он доверчиво не выпустил на свободу свои одуревшие в предвкушении атомы. Его назвали марионеткой, чего забывать никак нельзя. Позволять словам стать пророческими тоже. — Добрый вечер, Джим, — Джон пытался держать дружеский тон и дистанцию. — Оказывается, ты способен вести диалог, ни разу не наорав на собеседника. Опрометчиво, правда, делать это в моем присутствии. Не боишься? Вдруг я воспользуюсь полученной информацией и передам данные полиции? — Привет, мой сладкий, — и снова этот приторный оскал, не имеющий с искренностью ничего общего. — Эмоции и крики, очевидно, я приберег сегодня для тебя одного. Бояться, Джонни, это вообще не про меня, ну что ты? Мне необходимо твое абсолютное доверие, а быстро и безболезненно его можно добиться лишь ровно таким же моим полным доверием тебе. Да и как ты объяснишь Лестрейду, откуда у тебя настолько подробные сведения, детали? Скажешь, что действуешь под прикрытием и у нас роман? — А у нас роман? — хмыкнул Джон, прекрасно чувствуя бескомпромиссную твердь гранита под этой скупо просыпанной соломкой. Он не смог отказать себе в удовольствии: все же словесные перепалки – их неизменный конёк. — Нет, конечно. Ты сам, Джонни, все испортил, — перешел на отдающее угрозой шипение, — поэтому мы с тобой просто развлечемся и обойдемся небольшим адюльтером. Сколько там до твоего дома ехать, полчаса? Значит, торжественно заключим, что у нас, начиная с этого момента, закрутилась необременительная получасовая интрижка. Раздевайся. — Джим, я не думаю… — тот, не теряя времени, принялся сам выпутывать Джона из одежды и обуви с отработанной скоростью. — Ты что, хочешь вот так сразу? Прямо здесь? — Мориарти уже скинул собственное пальто и пиджак, расстегивал рубашку. — Тут, блин, водитель! — Джим задвинул черную перегородку и завалил неумолкающего растерянного доктора на сиденье. Весьма профессионально разложил его на столь компактном пространстве, не предназначенном для горизонтального расположения двоих. Как бы Джон ни пытался поменять их местами, Мориарти стискивал его крепче, зацеловывая, и все-таки отвоевал свое место наверху. От этой стремительной тесной возни на Джона накатило почти болезненное возбуждение, и ему в какой-то момент стало вообще наплевать кто кого сейчас трахнет, лишь бы быстрее, плотнее, ближе, до потери себя, до срывающегося крика, до выхода за грань. Максимально вжаться и перемешаться атомами с этим столь желанным существом, созданным под него и для него. И хотя он совсем не представлял себя раньше в подобных отношениях – хотя, чего уж кривить душой, после комы прекрасно представлял – но Джим стал тем самым хрестоматийным исключением, отменившим все правила своим появлением в его жизни. С Джимом было обжигающе горячо, Джим был везде и абсолютно на своем месте. Такой твердый и жгучий как перец. Как поток лавы, как фосфор, не признающие пределов горения в водной среде. Заставляющий кипеть океаны и синие бездны в глазах Джона. Был снаружи – цепким и ласковым спрутом, щупальцами распарывающим, плавящим и тут же нежащим кожу, сжимающим тело в извивающихся бархатных кольцах. Был внутри – морским чертом, прогрызающим в партнере слой за слоем кожу и поселяющимся под ней, срастающимся в неделимое и отключающим своими флюидами любой иммунный ответ; а после — неспешным, тягучим и заполняющим как раскаленный воск, как патока, умело отвлекающим от неизбежно жалящей боли.  Выпускайте кракена. Впускайте. И далее по сценарию. Джон обнаружил себя растрепанным, взмыленным, мокрым, пульсирующим каждой клеткой, голым и потерянным, когда уставшая от трения кожа спины отрезвляюще защипала, соприкасаясь и слипаясь с кожей заднего сиденья авто. Он сидел и пялился в окно на входную дверь собственного дома, вещи в беспорядке скомкались под ногами, из задницы текло, а в боковых динамиках Брайан Молко стонал о бессмертии родственных душ. Полностью одетый, включая небрежно распахнутое пальто, Мориарти с равнодушной физиономией что-то быстро печатал в телефоне. Он нетерпеливо забарабанил носком ботинка по полу, скользнув по Джону потерявшим интерес взглядом, в котором мелькнуло… Отвращение? Презрение. Джону на миг захотелось обнять себя руками, разрыдаться и выскочить как есть из проклятой машины, точно он старшеклассница какая, а не тридцатилетний мужчина, прошедший войну. Как минимум трижды. Если бы Мориарти сейчас сказал хоть слово, выдал хоть единственное междометие – Джон бы переломал ему все кости. Но Джим молчал. Как истинный манипулятор, он прекрасно чувствовал человеческие пределы, зная, где можно их пошатать и продавить, а где необходимо отступить. Сейчас же он просто ждал, когда это дрожащее недоразумение протиснется в костюм и ботинки и освободит от себя его пространство и время. Желтым гнойником выпадет из раны и позволит крови свободно течь, а коже — заделывать брешь. Джон как-то бездумно натянул свою одежду, кажется, рубашка легла наизнанку, а пуговицы вошли не в свои петли, но под пальто он бы и голым смог проскочить домой, не вызвав вопросов. — Я заеду через неделю, — соизволил снизойти до пары слов Мориарти, наконец оторвавшись от своих архиважных дел. Во взгляде мелькнула озадаченность. Он что, думал, что Джон будет слагать романсы его постельным талантам и настаивать на скорейшей встрече? Особенно после после выражения кирпича на месте, где у нормальных людей лицо. — Вот уж нет, — огрызнулся Джон в дверях, помахав на прощанье водителю. — Джим, без обид, было занятно, но мне и одного раза вполне хватило. Кажется, с этого белого самодовольного лица что-то сначала схлынуло, а потом бросило в кровь. Три, два, один. Вот сейчас он нырнет винтом с места в карьер: заголосит или брызнет ядом? — У-у-у, с ума сойти. Нет, Бобби, ты это тоже слышишь? — Ну всё. Начался моноспектакль императора Нерона, где сам себя спросил, сам ответил и сам на себя подрочил. — Такого лицемера я еще не встречал, ей Богу. Сначала стонет как блядь в седьмом колене, а потом морозится и пытается меня послать! Иди лесом, Джимми, ты так плохо старался, что нихуя не впечатлил! Уже спиной Джон слышал, как Мориарти возмущенно пыхтит, на разные лады и, наверняка, в лицах смакуя его «за-ня-тно». К счастью, его распечатанное состояние никто дома не увидел, ибо все двери квартир на двух нижних этажах были заперты. От Шерлока еще час назад было сообщение с местом встречи для нового расследования, поэтому стоило поторопиться с приведением себя в приличный вид, виски на два пальца и дальнейшим, не менее занятным продолжением вечера.

***

К вечеру вторника следующей недели Джон понял, что внутри все скребет и свербит по Мориарти. Неделя в принципе далась нелегко, учитывая ежедневные короткие сообщения Джима, которые он перечитывал по несколько раз и на которые, как и раньше не собирался отвечать. «Ты в порядке?» «Хочу приехать прямо сейчас, Джонни» «Тебе настолько не понравилось?» «Я тебя уничтожу» А Джону все равно до его угроз, Джона уже вытрепали проклятые зудящие атомы, которые требуют Джима себе. Джону без него пиздецки плохо, хотя он прекрасно знает, что завтра будет еще хуже, потому что Мориарти все переставит с ног на голову, все канонично испоганит и Джону снова захочется его прибить. Черный бентли торжественным катафалком приглашающе глянцево сиял в небольшом отдалении от главного входа. Водитель Джона теперь не высматривал, не возвышался агентом спецслужб над потоком снующих туда-сюда зонтов, а мирно поджидал в тепле, наверняка погруженный в чтение раннего Кафки. Или за чем там еще коротают время телохранители? Впрочем, как и его хозяйское Высочество, уверенное, что с минуты на минуту Джон добровольно опрокинет рядом свой зад и их захватывающая игра непременно продолжится. И Джон не подвел, уверенно усаживаясь на пассажирское сиденье сзади, в полной боевой готовности с достоинством выдержать бой, а после капитулировать и пережить вторжение в собственное на все готовое тело, и по итогу получить перед глазами равнодушный глянец затылка и полное игнорирование. Было бы наивно рассчитывать на что-то большее, и его расчеты неизменно подтвердились с точностью швейцарских часов. Среда за средой Джон покидал злополучную машину со стойким ощущением, что его отымели, что бы ни происходило между ними за закрытыми дверьми: подставлялся ли сам Джон; или Высочество уже встречало гостя без штанов и пластично седлало его бедра с намерением отдаться; или Джим был без водителя и всю дорогу, пребывая не в духе, делал ему мозги, видимо, позабыв, что Уотсон живет с Холмсом и на обвинения в безмозглости у него давний стойкий иммунитет. Так уж вышло, что при любом раскладе Мориарти правил бал и единолично задавал тон их встреч, все еще припоминая Джону его двухмесячное молчание. Джим оказался на удивление чутким любовником, возможно в силу собственного манипуляторского характера, но Джону хотелось верить, что из-за их абсолютной физической совместимости.  Когда Джон был заметно напряжён, не в настроении или злой, консультант сразу считывал накаленную обстановку в воздухе и без всяких просьб или пререканий сам стягивал с себя брюки и раздвигал свои красивые ноги. Переплетал их пальцы над своей головой и просил не сдерживаться. Бывало, что оба мужчины находились не в лучшем расположении духа, и тогда они простыми знакомцами-попутчиками доезжали до дома Джона и сдержано, но сквозь зубы прощались.  Изредка Джим приезжал без водителя, сам был за рулём. И тогда он во всю раскрывался, как редкостная сволочь, выговаривая Джону все про его скудные умственные способности, сучий характер, примитивный образ жизни. Тогда уже Джону приходилось переползать к нему вперёд и отсасывать с проглотом, чтобы вместо ядовитой тирады слышать лишь помехи и белый шум из этого рта. Как бы они не складывали этот пазл из тел, детали его с любой стороны идеально заходили в пазы и идеально же соединялись. Но не зависимо от их сексуальной раскладки, любое свидание оканчивалось всегда одинаково – Мориарти быстро облачался в свой очередной похоронно-черный костюм и равнодушно пялился в окно или телефон, будто бы Джона уже здесь не было. Будто бы несколько минут назад он не сцеловывал свое имя с докторских губ, не называл того горячей блядью, безотказной дыркой, а порой мальчиком с золотыми волосами, и не слышал в ответ сладострастное «роза моего сердца». Уотсон с завидной регулярностью упирался в рог и отказывался садиться в машину, убеждал поехать в гостиницу или хотя бы в треклятый дом у озера. Но неизменно слышал лишь одно и то же: — Я не имею ни малейшего желания тратить на тебя драгоценное время, ни одной лишней минуты, поэтому никаких гостинец с совместными ночевками, объятьями и завтраками. Поебались и разбежались. А в Хэмпшир, Джонни, у меня и так есть с кем ездить, так что кончай истерить и иди уже сюда. — Ты не в моем вкусе. Ты слишком  н о р м а л ь н ы й. Как правило, мне интересно снять с дерева человекообразную обезьяну и обучить манерам; или выцепить и перевоспитать лесбуху-суфражистку; или спровоцировать гон у асексуального ботаника; или заболтать и умыкнуть «папину принцессу». А потом свести этих четверых, чтобы они боролись за мое внимание. И на фоне всего этого месива из теста и сливок ты соблазнительно возвышаешься вишенкой-исключением. На предложения провести время как-то иначе, пойти на свидание, узнать друг друга получше Мориарти лишь издевательски скалился и заявлял, что самое нескучное в Джоне, это его маленькая крепкая задница, а бытовая и ментальная составляющая жизни существа перед ним его нисколько не заботит.  Сначала доктор злился и психовал, жрал себя поедом за неспособность остановить это, отсечь гниющую конечность и порвать с Мориарти. А потом ему в какой-то момент стало просто похуй. Даже один раз попробовав Джима, став его частью, уже не мыслишь себя без – пусть даже скупых, пусть невменяемых и болезненных, но необходимых больше, чем кислород, – встреч. Просто чтобы жить и дышать. Конечно, порой он все еще пробовал бунтовать и ерепениться, но это ведь абсолютно ничего не меняло, и они неизбежно возвращались в начальную точку того адского круга, в котором были заперты вдвоем. К счастью, это никогда не работает в одну сторону, поэтому Мориарти, заявляющий, что он не создан для отношений, все чаще откладывал ненавистный телефон и нечитаемо, но абсолютно без издевки или напускного равнодушия, смотрел на одевающегося доктора. Казалось, он точно так же боролся с собой, невольно созрев для большего, и поэтому стал предпринимать неоднократные попытки соскочить. Попытки, которые Джон так люто ненавидел.

***

Угадать, когда Джим в следующий раз заявится к центральному входу Бартса со временем оказалось невозможным. Хотя поначалу он предпочитал исключительно среды, словно и в том хотел сломать устоявшийся стереотип и осадить до сих пор сопротивляющегося Джона. Когда как нормальные люди в большинстве своем планируют романтические встречи на вечер пятницы, с перспективой растянуть его на целые выходные, если звёзды сойдутся, Джим же вычеркивал из их будней именно среду, точно отрицая саму мысль чего-то среднего, заурядного, нормально распределенного. У него была отведена на Джона ровно скучная среда и ровно адовы полчаса – время пути от клиники святого Бартоломео до седьмого перекрестка на Бейкер-стрит, куда его машина со слепоглухонемым водителем подвозила доктора, который впрочем об этом никогда и не просил. Гораздо позже частота его визитов непредсказуемо начала меняться, постоянно заставляя Джона врасплох. То Мориарти заявлялся чуть ли ни каждый день на протяжении неопределенного срока, то мог исчезнуть на несколько недель без предупреждения.  В последнем случае, как это происходило и сегодня, он с раскаянием и пустотой в глазах загульной побитой псиной приползал к любимому хозяину на брюхе, в котором уже копошились разномастные щенки, такой уязвимый и алчущий прощения и ласки. Сейчас, как и всегда в такие моменты, он смотрел на Джона с выражением на лице будто бы впервые его увидел и увиденное ему красноречиво и однозначно нравилось. Соскучившись, не сдержанный в желаниях Джим не приемлил промедлений и разговоров, тут же жадно хватал скептически настроенного, клубящегося жидким азотом доктора и притягивал его к себе. — Это.., — Джон грубо схватил его подбородок и принялся пристально разглядывать, вертеть и проводить второй рукой по щекам и губам. — Что это, блядь, такое? — трогал он прозрачную мускусную глазурь, чуть стянувшую нижнюю половину лица Мориарти. Он ткнулся носом в уголок его рта и шумно втянул воздух, тут же в сжигающем негодовании отпрянув. — От твоего лица просто разит женской вагиной, Джим! Ты после своего затяжного блядства не удосужился даже в душ сходить?! — от мерзостной волны плечи Джона невольно передёрнуло и его потоком отвращения откатило назад, к пассажирской двери. — Так торопился на встречу, что растерял вместе с тапками и правила приличия? Мы тут даже вообще не толкуем о таких понятиях, как уважение или внимание к чувствам других! К моим, сука, чувствам!! — Мысли о тебе, — затянул нараспев принявший подачу Мориарти, — настигли меня в самый неудачный момент, так сказать, оторвали от приятного процесса, — он болезненно оскалился, совершенно не боясь потерять все зубы. — И поверь, то, что я вылизывал сегодня чью-то вагину, было самым невинным актом, кхм-м, взаимодействия и не ограничилось лишь одной персоной. Хотя на самом деле у меня и было предостаточно времени, чтобы стереть с себя следы других людей, но я хотел.., — он лихорадочно облизнулся, срывая шлюзы и затапливая радужки сплошь чернотой, — до белых мушек под веками мечтал, чтобы ты поцеловал меня таким, перемазанным чужой слюной, смазкой, спермой. Снова и снова брал у меня в рот и вылизал мою задницу, вот в таком вот использованном состоянии. И ты это сделаешь прямо сейчас, Джонни. Будем считать это твоим рождественским подарком.  Естественно, Уотсон ударил. Закономерно, бил в это осоловелое от собственной охуенности и безнаказанности лицо до кровавой пены, пока внезапно не был прерван, точно обухом по голове, прозвучавшим: «Бертигоа!». Джон, словно со стороны безучастно наблюдавший за их противостоянием – хотя, чего уж душой кривить: тупым избиением младенца –  снова овладел своим телом и уставился на залитое кровью ухмыляющееся лицо. Не ценит жизни других, зло парируя на обвинения в гибели людей только громогласным: «Кто бы мог подумать?!»; очевидно, не ценит же и свою собственную жизнь, как должное принимая на себя чужую агрессию. Бровь нужно зашивать, гематомам две недели сходу, а в остальном вполне себе красавчик; только вот это кровавое пузырение в уголках рта стежками не к ряду, вроде ж в грудь не бил. Джон трясущимися от невыплеснутого адреналина и накатившего раскаяния руками справился с пачкой влажных салфеток и доведенными до автоматизма движениями утер Джиму лицо, ощупывая наливающиеся синяки, проверяя челюсть. Негодяй же с жадным интересом наблюдал за ним из-под приспущенных ресниц и проводил кончиком языка по верхнему ряду розоватых зубов. Он не мог знать о всех прошлых мытарствах Джона, сдобренных ебучей неспособностью серьезно навредить или воспротивиться желаниям этого существа, но смог прекрасно это почувствовать в бассейне, не позабыв бросить доктору в лицо свои фонящие неуважением обличительные слова о собственной власти над ним. О едким кальцием осевшей на костях, перманентно существовавшей лишь для одного Джима – безотказности. Но даже в былые дни, даже будучи в шкуре отмороженного опричника или нациста с эмпатией мегалодона, он ни разу не испытывал такого как сейчас жгучего желания физически изувечить или сломать своего партнера, потому что впервые его половина была в разы, в световые лета гнуснее и больнее на голову, чем он сам. — Если такова цена твоей решимости, — точно на замедленном воспроизведении протянул растерявший последние улыбки Мориарти, — то, будем считать, что я заплатил. Так ты меня поцелуешь? Или откатимся назад, в то время, когда ты спихнул меня в бездну разочарования и объятья Холмса, бросив одного в Хэмпширском доме у озера? Джон выглядит нестабильно, но уже доведенным до кондиции осознанной жертвы планомерного приручения. — Принимай. Меня. Любым. Пожалуйста, Джон… Как их обоих не возненавидеть, когда тебя мягкими проникновенными интонациями подводят к скотомогильнику с табличкой «сибирская язва» и умоляют добровольно погрузиться с головой в его теплое пузырящееся нутро, а ты и без уговоров почти… уже готов? Мориарти просто загнал его пинками под плинтус, не щадя даже своих начищенных остроносых «бриони», что уж было говорить о чувствах и чаяниях Джона. Доктор нечеловечески горько вздохнул, будто бы Сизиф под стопудовой ношей, которая там на вершине никому не уперлась, а просто сам факт издевательства  властьимущим доставляет. Отрабатывай свой кармический долг, старина, ты же и так уже как завороженная крыса на эту флейту косишься и лапами в нетерпении переставлять начинаешь; сцепляешься хвостами со всеми роящимися в тебе прошлыми сущностями, разрастаясь до размеров матерого крысиного короля, который костьми ляжет, с обрыва сиганет, другим и себе вены перегрызет, лишь бы его сучке доставило. У Джона просто не было другого выхода, кроме как… стремительно целовать блядский, перемазанный соками безымянной женщины рот; накрывать губами кем-то не вылизанный дочиста и все еще перепачканный подсохшим семенем встрепенувшийся член; трахать языком уже расслабленную кем-то и капризно припухшую дырку, отчаянно насаживающуюся глубже и подтекающую синтетической клубникой. Когда они закончили, Джим нагретой на солнце тягучей живицей растекся по заднему сиденью и коленям Джона, не в силах принять вертикальное положение – доктор выверено и филигранно, позвонок за позвонком, вытащил и тут же сожрал его хребет – не в силах транслировать уже традиционное финальное игнорирование или ухмылки в превосходной степени. — Святые угодники, это был потрясающий опыт, мой сладкий. Ты как мифический Орфей спустился в самое адово пекло и вознес меня, оскверненного с головы до ног, на се… — Ты просто конченная мразь, — вместо прощания и поздравлений с Сочельником устало припечатал Джон, стряхнув его с коленей и распахнув дверь в успевший схватиться морозом вечерний Лондон. Впереди неизбежные праздничные хлопоты, а он вообще больше ничего не хочет. — Твоя конченная мразь, — довольным эхом разлилось за спиной.  «…из-за тебя превращающаяся в слабую и зависимую. Но едва ли ты доволен, такое себе достижение для ледяной суки. Счастливого Рождества», — невысказанные слова облачком выдоха повисли в холодном воздухе, ворвавшемся с улицы. Рухнувший в старенькое клетчатое кресло Джон был полностью одет и застегнут на все пуговицы. В таком же неизменном застывшем положении он просидел еще долгое время, уставившись в рисунок на обоях и чувствуя себя почти полностью переваренным до питательной массы насекомым в коконе алчного паука, которого тот коварно продолжает вертеть и спеленовать собой и в которого с наслаждением попеременно толкает то член, то челюсти.  И он прекрасно понимает, что ему конец. Но в надежде напитать собой эту жадную мохнатую тварь он фатально просчитывается, ибо она неизбежно подавится и повиснет нелепым грузом в собственной сети. Наполнит их поделенный на двоих метампсихоз нестерпимыми миазмами недопонимания, борьбы и неизбежным падением. «Он сделает меня зависимым, сравняет свою волю с моей, выдаст свои желания за мои, а потом… А потом прикажет мне убить Шерлока?», — это просто уже невозможно было выносить, и злые слезы сами прыснули из зажмуренных глаз; с криком не справлялся ни кулак, ни подушка; и лишь разлетевшееся о стену кресло чуть развеяло наползающую плотную белую пелену Непоправимого.  И хотя на удивление быстро успокоившийся Джон разумом понимал, что это была та очередная неудачная попытка Мориарти соскочить, утопив себя в объятьях других людей, и тем отказаться признавать их связь чем-то большим, чем эпизодический секс, под ребрами все равно затаилась непреходящая боль и вселенское одиночество. Это же не поможет, ведь Джон прекрасно помнил собственные попытки из прошлых жизней.