метампсихоз

В следующую встречу Джон в спонтанной попытке очередного бунта настойчиво убеждал Джима поехать к себе или в гостиницу, переругиваясь с ним через открытую дверь и не желая садиться внутрь. Не желая продолжать этот нелепый фарс с пиздецом между ними, который неизбежно скатывается в отношения, и только слепец Мориарти не желал этого признавать и непрошибаемо гнул свое: «у нас кратковременная интрижка», «мне не нужны отношения», «ты просто грустное приложение к своей шикарной заднице», вперемежку с емкими оценками его умственных способностей. Джон в который раз сам себе поражался, по десятому кругу талдыча Джиму элементарные вещи и натыкаясь на исходную стену. Он что, и правда рассчитывал вести диалог с Мориарти? Он серьезно размышлял о способах – даже и слова подходящего не найдешь – поладить с Мориарти? Но Джим умел остудить его пыл, заставив снова себя ненавидеть и прекратить на что-то надеяться, когда доктор в очередной раз торчал в дверях и рычал: — Да выйди же хоть раз из гребаной машины! — Чего тебе не хватает, Джон? — голос Джима обволакивал, почти убаюкивал. Чеширская улыбка налипла на лицо, а глаза распахнулись и по-змеиному не моргали. — Хочешь переехать ко мне и быть моей заботливой женушкой? Будем делиться, как прошел день и расхаживать по дому в одинаковых свитерах? Заведем собаку? — Просто заткнись, иначе меня сейчас стошнит… — Джона качнуло вперед, и он, наконец, опустился рядом, с понурой головой комкая в руках сверток с хлебом для уток и отрезая их от нормального мира хлопнувшей дверью. — Во-о-от, именно. У тебя же и так все это есть, Джонни, я же тебя ни в чем не ограничиваю, — гипнотически наговаривал Мориарти. — Опекаешь Шерлока, организуешь ваш быт, трахаешь Сару, Лизу, Жанетт, батрачишь на пятидневке, вечерами вставляешь мне палки в колеса, сотрясаешь мою криминальную паутину. Так я же не против, как раз наоборот. Если моей детке весело, я только за, развлекайся, — кажется, что Джима все это весьма забавляло, хотя его хорошо поставленный сардонический хохот сначала выглядел напускным, а потом и вовсе сменился на давящий тон. — Просто заучи как «Отче наш», что Джим Мориарти всегда в приоритете, и чем бы и кем бы ты ни был занят в любой момент времени – ты встанешь и пойдешь на мой зов, как бы хорошо или правильно тебе там ни было. Джон равнодушно вытащил из свертка несостоявшийся утиный обед и вяло зажевал, не заботясь об упавших на сиденье крошках, которые абсолютно точно сегодня будут колоть не его задницу. Что ж, Джим умел подстраиваться и надстраиваться, в отличие от Джона, который просто был способен сдерживать или отпускать себя. Иногда сдерживаться плохо получалось, но то были вопиющие по своей отмороженности случаи.  Вот и в этот раз изворотливый Мориарти включил свои чары и позволил Джону все, очевидно, чтобы закрепить здравое решение доктора оставить все как есть между ними и не требовать невозможного. А еще Джима сегодня явно тянуло на поговорить, он будто бы не мог так просто дать Джону уйти в хорошем настроении, снова зашвыривая его довольные атомы на крылатые качели. — Я подумал над твоими словами и хотел бы тебе кое-что предложить, раз уж ты хочешь узнать друг друга поближе. Через неделю состоится небольшой камерный прием только для своих. Я хотел бы посетить его с тобой, учитывая, что почти с половиной гостей ты уже знаком: Ирен Адлер ты знаешь лично, а с Катей, Сэмом и Ибрагимом ты опосредованно познакомился, когда сосал мой член в Сочельник. — Сразу нет, — угрожающе просипел Джон, рассматривая свои руки, непроизвольно сжавшиеся в кулаки; снова это противное мление на лбу и сердечный набат. — Можешь не продолжать, я услышал более чем достаточно. — Тебе даже не придется напрягаться и изображать учтивость. Никто и не узнает под слоем латекса, что это ты: я оставлю в зоне доступа только твой ротик и задницу, чтобы кормить тебя с рук, пока ты будешь покорно стоять на коленях около моего стула, а после я тебя хорошенько трахну. Как видишь, ничего криминального или нового для тебя. — А потом одолжишь меня своим приятелям? Это дно, другого слова нет… Как же с тобой тяжело, Джим, — Джон болезненно поморщился, сдавливая пальцами виски и расчесывая до красных отметин лоб. — Ты просто сожрал меня изнутри, как чертов термит! Я думал, что предел моей ненависти уже достигнут, но каждый раз ошибался, получая очередную мерзость от тебя! Пожалуйста, оставь ты меня уже в покое! Забудь обо мне, свали в закат! Со всей своей разномастной компанией любовников, с криминальной сетью, со своим неоперабельным безумием… — Со своею любовью. — Со своею никчёмной, ничтожной, уродливой, бессмысленной… — Хватит. На сегодня мы закончили, Джонни. Погоди, что?.. Когда Джона наконец вывернуло наизнанку, он как сумасшедший хохотал над унитазом, осознавая, что наконец-то так долго мучавшая его рядом с Джимом тошнота дала течь и его освободило.

***

Джон стал понимать, что не справляется, когда начал попеременно просыпаться ночами то от бухающего сердца, то от приступов кашля и невозможности сделать вдох. Психосоматика не заставила долго ждать, предлагая его телу наиболее короткий путь избавления от страданий – сдохнуть.  Ему срочно нужна была помощь, как доктор Уотсон это прекрасно понимал, только довериться он смог бы только человеку невовлеченному, эмпатичному, разумному и желательно не из близкого круга знакомцев. Под описание неплохо подходила горе-психотерапевт Джудит, все еще борющаяся за отобранную лицензию, ведь она была с ним с самого начала всех этих передряг и потенциально могла бы сопроводить до их конца. Без насмешек, осуждений и скепсиса сказать свое экспертное слово – ей бы он поверил. Джудит ожидаемо откликнулась и назначила ему встречу по видео-зуму, что наиболее устроило обоих, учитывая погоду, круглосуточный шум и лишние уши в любом кафе, а также временное отсутствие у терапевта рабочего кабинета. — Как дела, Джон? Выглядите подавленно.  «Не то слово». — Усталость… Время эпидемий, сами понимаете, — Джон осознавал, что не готов, что вот-вот закроется и свернет их разговор, позже посетовав на плохую связь. — Вы уже встретили ее? — Ее? — Ее, свою вторую половину, — улыбнулась Джудит. — Или все-таки его? — Да… Да, я встретил. Но мне-е… тяжело… об этом говорить. — А давайте попробуем поговорить? Все в порядке, Джон. Вы не один, есть люди, которым вы можете все рассказать, довериться. — Довериться? — болезненно хмыкнул Джон. — Вы не понимаете. Я даже не знаю, кому бы я смог это рассказать и чем тут вообще поможешь. Могу, разве что, пожаловаться вам на очередную свинью от родной психосоматики. Сердце барахлит, а теперь вот и ночные приступы удушья. — Нужно разобраться с источником тревоги, тогда и лечить последствия имеет смысл. Но ваш партнер, Джон. Расскажите мне немного о нем. И что вас сейчас связывает? — Мы эпизодически встречаемся, но ни одному из нас это не приносит счастья. Почти анонимные встречи в стесненных, так сказать, условиях. — Как последнее танго в Париже? — Скорее последний вальс. Мы несемся, как заведенные, и не можем остановиться, разорвать рук и оттолкнуть друг друга. Правда, это кружение сносит все на своем пути – мое здоровье, мою так и не устроенную личную жизнь, мое жизнелюбие и веру в людей… Его и самого ломает, я это прекрасно осознаю. Очевидно, борется с собой и не может разгадать, отчего же он снова и снова наносит мне визиты. Мы абсолютно не подходим друг другу, просто… мимо. Я до сих пор не понимаю, впрочем, как и он, как я, обычный и нормальный человек, могу привлечь или, упаси Господи, держать его рядом с собой. Он же абсолютно больная мразь, способная на все, которую долго и планомерно ломали, а потом запихнули в смазливое тело и дорогой костюм и скинули мне – добить. Мразь, способная уничтожить мою семью, друзей, вас. Может он бы не стал этого делать. Может быть. Но это абсолютно в его характере. А я… Я ничего не могу с этим сделать. Не могу открыться другу, не могу позвонить в полицию или самому нажать на курок. Я пробовал себя заставить… и ничего не вышло. — Вам настолько плохо рядом с ним? А порознь так и совсем невыносимо, ведь так? И выхода будто бы и нет? Вы почти в самом эпицентре кармических отношений, Джон, это нормально, как бы издевательски то ни звучало. А когда вы увидите око этого торнадо, когда время и пространство на миг замрут в стазисе и на вершине воронки вам покажутся звезды, когда вы начнете понимать и вновь обретать друг друга – вот тогда вас снова унесет и начнет перемалывать в другую сторону, наказывая за все. Вам нужно поберечь силы именно до этих событий, которые неизбежно начнутся, как только вы поймете, что все хорошо. И если вы оба выстоите, не сотворите непоправимого и не уничтожите друг друга – вам даруется прощение и свобода. — В этом и заключается решение? Продержаться и не причинить вреда? Вы в это правда верите? — Я верю, хотя знание утверждает, что решения нет. Прекрасно. Джон вышел на спонтанную прогулку продышаться, раз за разом перематывая и воспроизводя в голове их с Джудит разговор. То есть то, что он при каждой встрече с Джимом сначала чувствует себя содержимым Святого Грааля, а прощаясь – жижей, что оставил в подворотне сходивший под себя бродяга: это нормально?! Ну потерпи, старина, потрахайся еще немного с Мориарти без прав и обязательств, заработай очки и добейся человеческого к себе отношения, а потом получи по роже очередной кармической кувалдой, от удара которой кто-то может погибнуть. Ясно одно: Джим – это чертов маленький плод на бахче, которому нужно дать время созреть. Чем сильнее Джон пытается его затащить в нормальные отношения, тем тверже стоит и упирается Мориарти, а стоит Джону уступить, тот сможет расслабиться и добровольно, в своем ебануто-непредсказуемом темпе сам дойдет до нужной кондиции. Даже пресловутый баран делает шаг назад, чтобы сильнее ударить, а уж за вальсирующим на лезвии ножа Джоном дело не станет.  Значит, следует принять правила игры Мориарти, вернувшись с их уединённого острова на большую землю, активно строя реальную полнокровную жизнь, рассматривая эпизоды их взаимодействия как побочные, потенциально конечные. Не делать Джима центром своего мира, а воспринимать его приятным бонусом в собственной жизненной постановке, где главный герой один и это – Джон Хэмиш Уотсон. Это и не даст ему свихнуться, и даст Джиму успокоиться, не чувствовать себя лисой, загоняемой сворой королевского кортежа в болота. Раз. Перетряхнуть свою голову, избавиться от пессимизма, страха, вины. Он имеет права на чувства и на ошибки тоже имеет. Человечество не падет, если они снова поубивают друг друга. Шанс будет дарован снова и снова, всегда в последний раз. Два. Наладить нормальную жизнь, в которую Мориарти ходу не будет: снова стать надежным другом, заботливым братом, внимательным профессионалом, активным блогером с юморком. Три. Ему нужно позволить вести в их вальсе Мориарти, чтобы тот либо насытился как клещ и отвалился, либо почувствовал себя с ним в безопасности и впустил в свою жизнь. Пожалуйста, сделай это ради себя, Джон, иначе ты просто сойдешь с ума. «Джудит сравнила наше взаимодействие с не менее странными отношениями пары в том старом кино, — вспомнилось Джону, распахивающему знакомую черную дверь, чтобы посмотреть в глаза человека, которого он не видел целую вечность, растянувшуюся на три долгих дня. — Действительно, весьма напоминает их формат, хотя…» Что такое герои «Последнего танго в Париже» с этим их кусочком масла в заднице? Просто пара неудачников с нулевым воображением, которые нервно передергивают в сторонке, глядя…  Глядя на Джима Мориарти, колющего в серебряном ведре замороженное шампанское тонким ножом, а потом плавным движением пальца проталкивающего один особенно острый кусок в распаленного Джона.  На Джима, любующегося, как горячая растраханная плоть жадно поглощает золотистый в пузырьках ледяной осколок, сначала оплавляя его острые края, а после полностью смыкая внутри и, наконец, оставляя растопленный лед лишь прохладной каплей на кончиках его неспешно двигающихся внутри пальцев.  Джима, облизывающего пальцы и что-то хрипло шепчущего про охлаждающий и сжимающий эффект, готовящий его персональную вселенную к очередному грядущему расширению и взрыву. Мориарти, завороженно уставившегося на собственную руку, крепко сжимающую нож для колки льда в попытке преодолеть морок и не начать вдалбливать следом эту твердую сталь в недра ледяной суки под ним. Чтобы та громко закричала, снова ударила, громила его машину, бросала в лицо очередную порцию ненависти, сделала что угодно, но содрала бы с кожей своего лица это выражение смирения и осторожности. Точно он снова оказался спеленут белым в комнате с мягкими стенами и снова видит в прорези узкого наблюдательного окна очередные до тошноты понимающие глаза. Равнодушные. Выверенные. Не провоцирующие. Прохладная ладонь спокойно ложится на его напряженную руку и подкручивающим движением мягко забирает у него нож. Джон снова откидывается на сиденье и притягивает его за волосы между своих широко раскинутых ног, предлагая пригубить тонкой струйкой сбегающее из него шампанское. Кажется, уже лишком поздно для спасения. Они оба сошли с ума.

***

Весть о том, что Гарри сбежала из наркологической клиники, как она неоднократно сбегала из дома опекунов будучи трудным подростком, настигла Уотсона ранним звонком на рабочий номер, едва он успел скинуть парку и переобуться в ординаторской. — Мистер Уотсон, Джон. Ваша сестра вчера устроила дебош в общем зале, сцепилась с другой пациенткой Крисси. У них намечалось что-то вроде отношений, а Гарри ее приревновала к сотруднику из ночной смены. И все быстро затихло, вмешался персонал, но наутро вашу сестру не обнаружили в палате. Она сбежала, исчезла с вещами, никому не сообщив. Вы же понимаете, что программа лечения самовольно прервана, и я должна сообщить в страховую компанию, ведь… — Доктор Паркинс, не нужно никуда звонить, — затараторил ошарашенный Джон, будто попавший в детство и снова вынужденный выгораживать старшую сестру перед директором школы. — Обещаю, я разыщу Гарри и привезу обратно, ей крайне необходимо завершить лечение. Вы же понимаете, сердечные дела и все такое, она человек вспыльчивый. Психанула, погорячилась, но я уверен, она мечтает вылечиться, прогресс же был налицо. Пожалуйста, миссис Паркинс. Эмми… Главврач дала ему неделю на возвращение сестры в клинику, иначе ее место займет другой пациент, коих и так вереница в листе ожидания, а Джону придется разбираться и выплачивать растрату страховой. Пришлось отпрашиваться с работы и афганской борзой бежать по знакомым адресам, притонам, местам скопления маргиналов в метро и парках, походить по соборам, спуститься под большие мосты. Беглянка нигде не объявлялась, не торопилась ему звонить, в ее доме тоже было пусто.  Как же он заебался. Что-то много на него навалилось в последнее время, и он опасался просто все это не вывезти. Депрессирующий Шерлок, непостоянный Джим, теперь и беглянка сестра подтянулась. Почему все эти люди позволяют себе упиваться своими слабостями и страстями, вытворять всякую дичь, а Джон не может? Джон нужен, чтобы склеивать и латать, понять и не требовать большего с каждой такой переломанной птички. А приведенная в порядок пернатая тварь тут же без оглядки улетает дальше ломать крылья, и Джон ей нахуй больше не нужен. Эта односторонняя забота порой вызывала чувство уныния и бессилия, ведь Джону постоянно приходилось бороться за других в одиночку, и никто, кроме, пожалуй, Холмса, не пытался хоть изредка прикрыть его спину. Мориарти всегда необъяснимым образом бил в масть, реагировал на Джона как чертов интуит, вот и на следующий день, нарушая негласный график их встреч, он заявился к зданию клиники и, только взглянув на него, тут же выдал: — Что с тобой?  Вопрос прозвучал так странно, хоть и своевременно. То есть когда он злился, смотрел на Джима с отвращением или отчаянием, чесал об него кулаки или жадно кусался, позабыв поздороваться – все это было в порядке вещей? А никакой, молчащий, обращенный глазами вовнутрь доктор стал вызывать вопросы? — Ты не в порядке, — констатировал консультант, пытливо сканируя Джона. А режущий себя и швыряющий мебель в стены, значит – в порядке? Хотя в первом случае Джим точно так же явил себя, ворвавшись в его дом, как черт из табакерки. — Нет. Да. А вообще, какое тебе дело, Мориарти? Разве мы вмешиваемся в жизни друг друга? — Доставлять тебе проблемы – сугубо моя прерогатива, и я не потерплю здесь конкуренции. Все твои душевные терзания должны принадлежать только мне. Так ты расскажешь? — Только ты можешь к подобному ревновать, — с усталым равнодушием выдохнул Джон. — И нечего тут рассказывать. С чего это такой интерес к проблемам очередного джона? С каких это пор я стал тебе чуть большим, чем никто? — Не скули, я сейчас расплачусь, — Мориарти начал психовать и исчерпал остатки терпения. — Это Гарри, я полагаю?  Джим напоминал крокодила, который если уж вцепится челюстью в чью-то плоть, то из пасти ее уже ни за что не выпустит, а только крепче будет сжимать в зубах и трепать, выворачивая артериями наружу. — Что с твоей сестрой? — добавил он тише, накрыв руки Джона своими, когда тот с видом мрачнее тучи пытался сорвать с себя дурацкую куртку с мохнатым капюшоном на пол салона. — Сбежала из клиники в Норфолке два дня назад и исчезла. — Я пробью ее по камерам, — сжав его руки, сказал Джим, придвигаясь ближе и заглядывая в глаза. — Конечно, если ты позволишь, Джонни. Есть ее свежая фотография? Его непрошеная забота выглядела как оплеуха в контексте того, что между ними творилось, и Джон не хотел доставать телефон и листать перед ним фото своей семьи. Кто угодно, но только не он. С другой стороны неожиданное участие со стороны словно заставило его перестать чувствовать себя легендой на этой земле, подтверждая наличие на ней иной разумной жизни. Джон еще немного подзалип и похмурился, но все же кивнул и достал телефон. Эта была недавно купленная трубка – предыдущая разлетелась вместе с его вменяемостью о стену в ту далекую злополучную субботу. Но на облаке хранилась большая часть его жизни, которую он заботливо перенес в сеть, так что проблем с поиском фото Гарри не возникло. Мориарти деликатно перехватил телефон и зарылся с носом в его личную жизнь: единственное совместное фото с родителями, социальный приют, день рожденья в новой семье, выпускной и отвязное студенчество, прибытие в Кабул, много Шерлока и последнее Рождество в доме сестры. Уютный, улыбчивый Джон в каком-то вязаном пестром ужасе обнимает и смотрит на Гарри в свете елочных лампочек. Мориарти его никогда таким не видел. Он со скоростью в десять тапов в секунду выделил и перебросил себе через мессенджер несколько домашних фото доктора, подходящее свежее фото его сестры, а потом добавил там же сообщение для себя: «Привет, дорогой Джим». — Ну вот и все, чека молчания сорвана, и ты мне наконец-то ответил! — Мориарти довольно размял плечи и похрустел шеей, возвращая доктору телефон. — Теперь можешь не изводиться: послать Джима прямым текстом или сам догадается. Джону было не интересно, вообще не до его шуточек, он просто ждал, когда они наконец доедут и он сможет начать обзванивать знакомых, а потом, мать его, напиться. Такой себе план для сердобольного брата-поисковика сбежавшей алкоголички. Он от необходимости что-то ответить непривычно расстаравшемуся для него консультанту кратко описал ситуацию, заставившую сестру сбежать. — Ты рос в приемной семье? — Джим параллельно распахнул ноутбук, развернул в нем карты, какие-то сводки в таблицах, залил фото сестры и стал отслеживать перемещение Гарри с архивных записей городских камер. — Я не хочу, Джим. Правда, не хочу. Хотя бы сейчас не трогай меня с этим дерьмом. Он застал опекуна на сестре, но не смог оторвать его от нее и просто поджидал в углу комнаты, пока тот закончит. Такой маленький, хилый, ревущий придурок, не догадавшийся принести с кухни нож или воспользоваться шнуром от светильника. Когда тот стал посматривать на Джона, Гарри сама начала приходить в спальню этого борова. Мориарти пластично обошел неприятную тему, но затыкаться вовсе и не собирался. — Ты посмотри, какая она резвая. Уже в Уэльс умотала! Наделала делов и ломанулась как самка лося по кукурузе, кого-то мне очень напоминает, — он подергал бровями в сторону Джона. — У Уотсонов это семейное, что ли – бежать от проблем подальше, самолично за всех решать, никому ничего не объяснив, не считаться с чужим мнением и чувствами?  Джим даже не представляет, насколько они с сестрой похожи. Когда-то она так же, как и он сейчас, возвращалась в место, где ей сделали больно, даже повзрослев и съехав. Генетическая аддиктивность. А когда аборт на позднем сроке снес ее репродуктивную систему, это не стало для нее аргументом завязать, а для их старика предохраняться. На похороны ублюдка он не поехал, а вся родня и так шепталась, что никакой это не сердечный приступ, а последствия драки с Джоном. Джим что-то там еще увлеченно болтал, выстраивая и озвучивая кривую почасового перемещения сестры в Уэльсе, оплату картой в салоне аренды машин, супермаркете и гостинице. Она была жива-здорова и трезвой. Взрослой. У нее были деньги и временное нежелание отвечать на звонки. Нужно дать ей это время, раз пространство она уже отвоевала. А значит, можно немного расслабиться и отпустить уже скомканный в кулаке отворот чужого пиджака. — Спасибо, Джим, если бы не ты, не знаю сколько бы я искал ее до Уэльса, — звучало немного по-ублюдски и будто бы с двойным дном, но сошло и так. — Хочу сегодня напиться. — Бобби, сворачивай в алкомаркет на Розбери-авеню, — щелкнув тумблером динамика распорядился Джим, с готовностью выполняя новое вводное от доктора. Джим вернулся из магазина с виски для Джона и шампанским для себя. На недоумение в глазах доктора коротко сообщил: — Я с тобой напиваться, Джонни. Только делать это намерен наиболее приятным для меня способом. — Кому-кому, а тебе-то точно нельзя пить, Джим. Так что мой виски не трогай и пей свой компот, а то в последний раз ты пьяный чуть не откусил мне рот. По-моему, даже шрам остался, — кажется, что Джон начал потихоньку оттаивать и приходить в себя. — Остался, — на низких басах подтвердил Мориарти и облизнулся. — А от этого компота, как и от тебя, Джонни, вроде бы слегка кружится голова, но когда пробуешь встать, то понимаешь – все, пиздец, ноги отнялись. Джону понравилось, его даже немного смутил этот флирт, необременительный и абсолютно лишний для формата их встреч. Доктор со стоном разлепил глаза и сфокусировался на яркой от солнца занавеси на окне, узнавая собственную комнату в их с Шерлоком квартирке. Кажется он безбожно храпел ночью, потому что рот с глоткой напрочь пересохли и противно слипались. Он лежал на животе прямо в верхней одежде и чувствовал, что по щеке на одеяло текло, впрочем, как и из задницы тоже. Значит Мориарти не смог отказать себе в удовольствии взять его пьяненьким и, как всегда, проигнорировал защиту. Гадство. Пока он полоскался в ванне и заваривал чай, в голове все больше всплывали детали их вчерашней внеплановой встречи: Джим помог найти Гарри в Уэльсе; они напивались, причем Мориарти это делал исключительно изо рта, сложенных ладоней, пупочной впадины и надключичной ямки Джона. Они разговаривали, хотя точнее было сказать, что в основном без умолку говорил Джон. Он со стоном вспоминал, как Джим ему сначала широко улыбался и даже довольно хохотал, запрокинув голову… Принимал за романтические фантазии его пьяный бубнеж об их прошлых жизнях, что они пара с начала времен, кем они были в прошлых воплощениях и как в этот раз крайне важно не наделать делов. Каким красивым, чувственным, талантливым мальчиком Джим был всегда и стал им снова. Что он сразу почувствовал его и узнал эти глаза. Казалось, что Мориарти поначалу все это казалось милым, иначе зачем бы ему называть доктора солнцем и лапушкой, демонстрируя все зубы, от по-детски округлых резцов до моляров-восьмерок? Но потом, когда Джон бегло и уверенно стал называть имена и даты, вставлять фразы на других языках, графически описывать их прошлые отношения и подробности своих зверств, то в его адрес уже полетело малоприятное «помешанный», «моноклетка» и «ебанутый на всю голову». Потом полетели докторские штаны и он царапал зубами обивку сиденья, пока Джим справлялся со злостью. Вспомнить что-то еще из тех событий он не смог, как ни старался, но ясно было одно – Мориарти ему не поверил. Джим был рядом, когда Гарри соизволила позвонить и попросила забрать ее с центрального вокзала. Он был рядом, когда та бежала к брату с увесистым чемоданом позади и без стеснения радостно звала его по имени на весь вокзальный павильон. Надо же, стоило третьему человеку протиснуться в их дуэт, как Джим соизволил показаться из машины. А может быть этот повод был значительнее, чем предыдущие, что так отчаянно выторговывал Джон? — Познакомься, Гарри, это Джим. Джим – Гарри, — резво представил их доктор, только сейчас осознавая, что последний раз знакомил сестру со своей пассией курсе на втором, то есть целую вечность назад. Сестра в легкую могла вычудить что-нибудь из разряда пьяных откровений о своих похождениях или начать клеить его девушку. — И кем же вы друг другу приходитесь? — Гарри смотрела цепко и подозрительно, явно почувствовав вибрации внутреннего гей-радара. — Коллеги, что ли? Эта парочка сиблингов были очень схожи, только вот сестра прибавила себе ещё лет пять из-за пристрастия к крепким сигаретам и алкоголю. А ворковали они и тискались, общаясь глазами, ну точно сиамцы. — Это мой… эээ.., — тянул застигнутый врасплох Джон, наматывая воздух на руку. Мужик? Грубо. Приятель? Скорее наоборот. Любовник? Похоже, но не хватает уточняющего адъектива про нестабильность и противоборство на грани ненависти и амбивалентности чувств. — Я его папочка, — с ухмылкой помог Джим, выдав самый высокоточный ответ. — Надеюсь, не очень строгий? — Гарри вздернула бровь, перекатывая в губах сигарету и хлопая себя по пуховику в поисках зажигалки. — Видишь ли, с Джоном можно только по-хорошему: он прячет под подушку и жует ночами пряники, а кнуты упорно ломает. Так и не научился получать от них удовольствие. — Я научу, — он растянулся в одной из самых мерзких своих улыбок. — Это я-то строгий? Нет, я крайне лояльный, не в пример твоему. Не так ли? — задорно подмигнул ей Джим, тут же получив в челюсть справа, где стоял Джон. — Остынь, драчун, жалко портить такую мордашку, — ничуть не обидевшись бросила Гарри и прикурила. А дальше уже Джиму: — Возможно однажды он полюбит тебя так же, как когда-то я полюбила своего. Джон бросил Мориарти в лицо платок и ухватил сестру за локоть, уводя прочь. — Я убью тебя, — процедил он Джиму достаточно громко, чтобы тот услышал. — Однажды ты у меня допрыгаешься. — Зато ты исчерпывающе ответил на все вопросы, которые не позволял мне задать, — хмыкнул тот, промакивая разбитые губы. — Смерть же от твоих рук, пупсик, – это особого сорта удовольствие для меня. Как секс в квадрате. Сиамцы взялись за руки, точно Гензель и Гретель устремившись из темной чащи с кострищем пряничного дома за спиной. — Шикарный мужик, — беззвучно одними губами изобразила Гарри Джону, заговорчески ему подмигнув и выпустив в небо струю табачного дыма.