метампсихоз

Мориарти не уставал изводить Джона. После их очередного мнимого сближения тот будто бы нарочно сбивал филигранные нагромождения из хрупких кирпичиков, выстроенных Джоном в виде Версальского дворца или венгерского Парламента, знаменующих их отношения.  Джон искренне хотел донести до Джима, что они могут быть нормальной парой, что Мориарти никакой не особенный – в хорошем смысле – и может получать удовольствие от заботы, может довериться другому человеку, позволить нести за себя ответственность, перестать все без передышки контролировать. Но Джим очевидно хотел другого. Он испытывал потребность постоянно доводить Джона до края, топтаться по его больным местам, будто бы проверяя насколько того еще хватит. Будто бы нуждаясь, чтобы, несмотря на любое скотство, Джон всякий раз выбирал его. Джиму нужны были гарантии. А еще он хотел от доктора эмоций, но не тех, что тот привык выдавать на пике душевного раздрая, на вроде запертой внутри холодной ярости или взрывной агрессии, ломающей все, до чего дотянутся кулаки. Не отстраненности, не рационализации, не терпеливости. Даже отчаяние и слабость доктор выражал, будто проглотил топор и дважды отхватил им по голове перед этим. Наверное Мориарти спал и видел, чтобы его заиндевелый Кай рыдал, клялся, что готов на все, умолял его не бросать, был уязвимым и оголенным, был мягким и искренним к нему. Джон бы с радостью все это ему додал, вот только Мориарти опоздал со своими чаяниями лет так на пятнадцать. Мориарти упрямо вовлекал его в непрерывный баттл, заставляя доктора взрываться, рычать о ненависти, сбегать с их едва начавшихся свиданий. Но таких накалов страстей психика не может выносить слишком долго, поэтому доктор регулярно начал отвечать равнодушием, и просто проходил мимо его машины, делая консультанта похожим на недоуменного Бэмби, выдающего все матерные слова в алфавитном порядке. И тут наступала очередь Мориарти нажимать на свои любимые кнопки – заставить доктора поревновать. Чувство собственности всегда срабатывало, и Джону вдруг резко становилось «не все равно», но это не шло ни в какое сравнение с тем, когда ревность просыпалась в самом Джиме. Взять хотя бы эпизод с балеруном.  Этот ненормальный однажды после затяжной холодный ссоры как бы невзначай оказался на ступенях театра в компании милейшего юноши. Аккурат в тот самый момент, когда Джон мирно возвращался центральными улицами домой после трудового дня, он потрясенно уставился на выплывшего из парадного входа театра Джима, который придержал дверь своему спутнику. Парнишка выглядел как улучшенная версия Джона на максималках, будто бы его сгенерировала нейросеть. Его парящие ноги, чуть развернутые в первой позиции, и красиво накачанные руки с охапкой белых роз выдавали в нем танцора балета. Этот диснеевский «джон» всем своим видом символизировал пощечину от Мориарти, посылая красноречивый скрипт: Ты особенный, но далеко не единственный. Я могу заменить даже тебя. Тобой. Только во сто крат лучше и комфортнее в обращении. Лучезарная улыбка балеруна взамен вечно хмурой физиономии доктора. Невесомая походка против расшатанной хромотой видавшей виды человеческой конструкции. Ужаленная афганским солнцепеком нога Джона патетично заныла, когда в голове сплелись образы, как та, другая пара ног поднимает на полупальцах и изящную партнершу, и зрительный зал, и весь мир – в небо. Да и эта извечная порнографическая мечта любого гея – стоя выебать балетного в вертикальном шпагате – аутентично увенчала ворох ярких вспышек в голове доктора. Было больно и противно, однако вполне себе привычно, что не укрылось от зорких глаз на высоких ступеньках и отразилось в чуть дрогнувших губах.  Джон же устало рассмеялся, потирая переносицу, и тихо пробормотал: «Очаровательно. Определенно, очаровательно». Собственно, и все. Ему еще ужин готовить и помогать мисс Хадсон с засором на кухне. Переживет. Дома, с разводным ключом в руке, расположившегося под мойкой домовладелицы, Джона окончательно отпустило. Если ребенку нельзя притащить домой живого медведя, то сгодится и плюшевый. Это безопасно. Он не откажет, не сбежит, не заломает. Не раскопает твои внутренности лапами и не нагадит на кровать. Джим, по сути, все тот же вчерашний ребенок и ему как дышать необходимо играть. Ну а Джону досталась скучная роль взрослого, которому пристало все понимать и терпеливо ждать, пока дитя натешится и еще немного подрастет. Ожидаемо, Мориарти объявился на следующий же день, сам восседая за рулем и бликуя фарами, чтобы Джон не вздумал его проигнорировать и зашагать мимо. Доктор лениво подошел к водительской двери, и стекло медленно поползло вниз, являя взору недовольное белое лицо консультанта в солнцезащитных очках. Они молчали с минуту, но первым не выдержал Джон. — Честно признаться, не ожидал тебя увидеть так скоро. Обычно ты пропадаешь недели на три, пока несешься со всех ног от меня подальше. Молчание консультанта было условным, он очевидно в данную конкретную секунду использовал расхваленную технику управления гневом, не по инструкции шумно дыша сквозь стиснутые зубы. Что ж, Джон бодренько продолжил: — Мне отчасти льстит, что в мою честь ты устраиваешь подобные перфомансы. Это даже по-своему романтично. — Я с тобой расстался, если ты не заметил, — наконец вспомнил Мориарти человеческую речь. — Поэтому примчался, даже не дождавшись для приличия среды? — беззлобно усмехнулся доктор, пристально глядя на Джима. — Сядь в машину! — рявкнул тот. — Так кто кого приручил, Джим? Гнетущее молчание и ответный пристальный взгляд навылет. — Ты можешь хоть хороводы водить со своими блядями, забавно только, что они выглядят как пробники меня. Признаюсь, это было неприятно, но еще больше смешно, — так и не поздоровавшись выдал Джон, точно родственница из провинции вываливая пакеты с бытовой химией, которой затарился еще в обеденный перерыв, прямо на заднее сиденье салона.  — Я тебя ненавижу, — уставившись перед собой, придушено выдавил Джим и вдруг начал лупить со всей дури ни в чем не повинный руль. — Сдохни, Джон Уотсон! Освободи меня!! Джон дал ему время. Он прекрасно знал, что в такие моменты его лучше не трогать, не вступать с ним в спор, вообще желательно замереть и переждать, пока это стихийное бедствие само по себе не сойдет на нет. И пока его Джим снова не станет виновато мурчащим котиком. Ему потребовалось несколько минут, чтобы перегореть и снова вернуть себя в режим «sapiens». Машина мягко тронулась и понесла Джона сквозь сгущающиеся сумерки в сторону Бейкер-стрит. Доктор обнял Джима на прощанье, обвив его твердые плечи сзади и вдыхая ставший родным горький запах у виска. — Прости меня, Джим, за то, что я тебе так нужен, но абсолютно тебе не подхожу. Поверь, я и сам хотел бы исчезнуть из твоей жизни, только уверен, что это ничего не решит между нами, а все станет гораздо хуже. И наша следующая встреча может произойти при более… неблагоприятных обстоятельствах. Мориарти окончательно расслабился и положил свои ладони поверх джоновых, закрыв на замок его объятья на себе. — Я не ненавижу тебя. Наоборот. — Я знаю, Джим. И я тебя.

***

Джон индифферентентно гипнотизировал бутылку воды, из которой пару минут назад жадно глотал спасительную прохладу из рук такого же выпотрошенного, но умиротворенного Джима, и которая сейчас забыто валялась поверх его вещей на полу авто. Пятнистый от засосов голый консультант на пару мгновений прикрыл глаза и откинулся на подголовник сиденья, упорно игнорируя череду входящих вызовов, призывающих «остаться в живых». А Джон просто не мог остановить, заткнуть в своей голове щелкнувшую затвором и зачастившую разрывными пулями проклятую дедукцию. Эта бутылка, абсолютно простая, пластиковая, одна из тысяч – никакая – так вот, она снова была без этикетки. И это бы не вызвало подозрений, учитывая очевидное нежелание Мориарти деанонимизироваться в голове Джона, но абсолютно все в его скудном пространстве, в которое тот его впустил, было, сука, с этикетками, оттисками, штампами, ничем не замазанным, не оклеенным черным скотчем или ободранным с мясом. Только чертова бутылка. И еще пиджак. Еще черный пиджак, висящий в черном-пречерном чехле, в который Джон в порыве коленно-локтевых принимающих толчков вцепился и порвал, вызвав пыхтящее негодование за спиной. Джим сорвал тряпку с вешалки и обмотал ею докторскую голову, обвязав потуже галстуком, чтоб наверняка. Прекрасный отвлекающий маневр, бесспорно, очень горячий, но Джон успел отметить, что это вещь из учебного заведения с – внимание! – оторванной эмблемой на груди.  Слишком запоминающаяся форма, похожая на лётную: черная с мерзкой желтой окантовкой на лацканах и отворотах рукавов; форма, мелькнувшая одним днем в интернет-новостях, освятивших педофильский скандал в закрытой школе-интернате Олденхэм с участием монаршего выродка принца Эндрю. А потом информацию благополучно затерли, искусно смещая фокус всемирного педофильского заговора и кровавых ритуалов с королевской семьи – за океан, на гламурную толпу голивудских звезд во главе с Джеффри Эпштейном, которого зачистили в камере предварительного следствия, повесив на скрученной простыне еще до дачи показаний. Острова в карибском море и вокруг «черного континента», наводненные подростками на любой вкус, чаще запуганными или обдолбанными, чем вдохновленными обещаниями красивой жизни. Истязания, извращенный секс и абсолютная власть в компании абсолютно эксклюзивного «товара», доступного лишь членам этого закрытого клуба отборных мудаков. Адренохром, эликсир вечной молодости, который в момент сильного страха извлекают из шишковидной железы детского мозга – пытая, насилуя, – малотиражно производился и кулуарно распространялся среди власть имущих из этой же тусовки. Вся эта золотая мировая мразота ничем не брезгует, черной плесенью окутывая планету, пробивая грибницей литосферу в стремлении погасить ядро и отравляя мировое сознание спорами допустимости вершащихся злодеяний. #MeToo. Jim too. Джон поспорил бы на что угодно, что если он сейчас вытряхнет внутренний карман пальто или бумажник Мориарти, то оттуда выпадет эта чертова эмблема интерната Олденхэм: желто-черный шахматный щит в окружении перьев, с рыцарским шлемом и львом наверху; эмблема, которая легким движением булавки прекрасно пришпиливается на место.  Мориарти достаточно взрослый мужчина и достаточно влиятельный, чтобы иметь отношение ко всем этим вскользь освещенным преступным эпизодам с участием учеников Олденхэма, многие из которых сейчас постоянные клиенты психотерапевтов и рехабов, а иные просто доведены до самоубийства. Но его пиджак – вовсе не преподавательский, не клубный попечителей-«пивоваров», не тот, в которые облачались тамошние педофилы всех мастей. Обычный школьный, ученический, выпускной. Джим не один из них, в этом он почему-то уверен. Несмотря на колоссальный прессинг, мерзкие поступки и злые слова, Мориарти никогда не причинял ему физической боли и не демонстрировал потребности в этом. Ну не считая их первого недопоцелуя в его разгромленной квартире, когда тот чуть было не откусил Джону губы. Скорее Джим сам умело принимал боль, даже будто бы был к ней готов и без конца провоцировал, очевидно уже не мысля себе существования по-другому. Будто видел других людей ее источником и периодически требовал тому подтверждения. А Джон, к своему стыду, прекрасно на это велся и в точке наивысшего негодования талантливо распускал руки. От себя начало тошнить. Он пообещал себе, что больше никогда не ударит Мориарти, не уподобится всей той мрази, что сделала Джима таким. Мысли было уже не остановить.  Скорее всего он даже никакой не Джим, не Мориарти, а одаренный ребенок из небольшого городка, который получил стипендию в престижной частной школе-интернате и переехал туда с вещами под гордые аплодисменты семейства. Он никакой не богатей и не аристократ, слишком хорошо умеет затеряться в толпе рабочего класса и с полуслова понимает проблемы и чаяния звонящих ему бедолаг. Ребенок из живописного поселения у воды, будь то море или река. Озеро. Там подземные водные жилы выходят на поверхность ключами и дарят местным жителям вкусную чуть железистую воду, вокруг которой сейчас отстроен завод, ежедневно выпускающий тысячи пузатых зеленоватых бутылок. Такие и подобные бутылки Джон наверняка неоднократно покупал в каждом супермаркете и даже не заморачивался с названием марки, выбрав только потому, что британская. А Джим заморочился. Джим содрал этикетку, сдирал всякий раз, чтобы скрыть ото всех очевидное – он предпочитает пить воду из мест, где родился, ровно с тем химическим составом, на котором рос. Вычислить этот городок будет несложно, он точно расположен недалеко от Сассекса, ведь первую свою консультацию по убийству Карла Пауэрса он дал именно там, и принять тогда заказ по интернету или мобильному он еще не мог, так что точно лично пересекался с заказчиком и обсуждал детали. Дал пару ценных советов насчет крема от псориаза тому забитому пацану, настоящему Джиму Мориарти, личность которого в последствии и присвоил, желая переписать свою биографию. Он никогда не пачкал руки сам, никогда не выходил на линию огня, и история с Пауэрсом не стала исключением. Красивый, талантливый, с богатым воображением, колкий на язык подросток наверняка имел поклонников в новой элитной школе, а среди попечителей заведения так уж точно. Его… растляли, ломали, делали игрушкой, учили счастливо улыбаться родне по выходным и акулой вгрызаться в любую плоть из открывшегося ему моря знаний и возможностей, что щедро предоставлял интернат. О, его сделали великим лицедеем, наверняка готовя себе смену и обещая сытые места в правительстве, научном мире или шоу-бизнесе. Любой сфере, в коих он наверняка бы смог блистать. А он стал кем стал.  Наверняка та криминальная ерунда, которой он потчевал их с Холмсом, являлась лишь неким развлечением, интеллектуальным флиртом. Джиму это было просто приятно, моделировать для них небольшие ребусы, нечто похожее на хобби, да ту же игру на скрипке, которая порой отвлекала… Отвлекала от его главного замысла – мести. Истинные антагонисты Джима в его пьесе вовсе не парочка с Бейкер-стрит, а политики и правящая элита, ломающая жизни, королевский серпентарий и прочая нежить.  Но даже все это не дает ему право быть причастным к смертям простых людей. Но дает право Джону любить его. Холмс ошибся, когда утверждал, что виной становлению Мориарти злодеем стала деструктивная генетика, некий порок, передавшийся по наследству. А близко пообщавшись с Джимом, Джон окончательно убедился в том, что все его криминальные таланты и навыки были сплошь приобретенными, напускными, выученными, а никакими не врожденными. Его мораль сильно исказилась, но глубоко внутри Мориарти все еще оставался человеком. Джон даже не представлял, что ему теперь со всем этим делать. Как бы стрясти всю правду с Мориарти, хотя, видит Бог, он так хотел ошибиться? Спросить Джима напрямую? Тот соврет и не моргнет, насмешками и оскорблениями отвлекая и уводя чуйку доктора по ложному следу. Снова сыграть с ним в «правда или действие»? Ему и в прошлый раз с лихвой хватило, когда Джим благопристойно называл свои любимые цвета и блюда и не совсем пристойно гавкал на прохожих в окно, а Джон… Джон, вполне ожидаемо, отсасывал ему под мостом, пока мимо них проплывали канадские гуси и гудели баржи, а этот подлец снимал процесс на телефон. И как ему только с палубы в спину не выстрелили? Мориарти неспешно упаковывался в свои дизайнерские шмотки, когда по-армейски быстро собравшийся доктор сосредоточенно хмурился и сверлил его пристальным взглядом, внутренне выгадывая тот самый момент, когда бы он смог застать Джима врасплох и огорошить своими умозаключениями. Тот наконец закончил и лениво потянулся за прощальным поцелуем, на что Джон резко схватил его за плечи, встряхнув пару раз, притянул к себе вплотную и выпалил, касаясь губами уха: — Ты знаешь, Джим, что самый лучший доминант – это бывшая жертва? — Ты ебанутый? — недовольно зарычал Мориарти в докторское ухо. — Тебе такая головокружительная карьера не светит, я тебя даже нижним не возьму. — Сейчас речь не обо мне. Я не уверен… но, кажется, наконец многое про тебя понял и теперь не знаю, как мне поступить, — чеканил со страшным скрежетом Джон по нервам взрывоопасно застывшего Джима, мгновенно превратившегося из ванильной сладковыебанной булочки в дознавателя гестапо. — У меня есть к тебе только два контрольных вопроса. Кто ты такой на самом деле? И зачем, в каком качестве ты до сих пор посещаешь свою альма матер, в которой тебе испоганили жизнь?  — Нахуй пошел, — с расстановкой произнес звереющий консультант, чувствуя, как рот заливает фантомным желтоватым ядом, сочащимся из острых клыков, а спина выгибается волнами и сворачивается в кольца. Еще одно слово – и он расправит черным парусом свой капюшон и сделает смертоносный бросок на заносчивого ублюдка с этим тупым ненавистным выражением участия на лице. — Ладно, прости. Я, правда, не хотел, мне жаль, — шумно задышал сконфуженный Джон, он же неловкий местечковый разоблачитель злодеев планетарного масштаба. Эта шкатулка так не открывается, уговорами или тайной кнопкой, нет. Ее крышку нужно сбивать с ноги, врываясь в самое нутро по плечи, мешая затаенные самоцветы с ядовитыми змеями, что хранят их. Но Джон так не мог с ним. Просто не мог. Он громко вздохнул и засобирался на выход, ловя спиной непривычно тихий смех Мориарти.  — Куда-то собрался, доктор Уотсон? — плотоядно демонстрировал зубы Джим, всем своим видом изображая старого доброго психа. — Нахуй? — Джон выглядел грустным и будто бы разочарованным. А еще почти смирившимся, один в один – старая дворовая псина, которую пинают в бока всю жизнь, а она уже этого не замечает и давно не обижается. — Успеешь еще, сядь на место и не дергайся. А теперь давай рассказывай, что ты там себе надумал или что-то имеешь на меня? Вы что взяли за привычку обсуждать меня с Шерлоком вне рамок ваших жалких криминальных расследований? — Да причем тут опять Шерлок?! Какого хрена он до сих пор фигурирует третьим невидимым участником в наших разговорах? Постой-ка. Посто-ой, он что тоже в курсе? И как давно? — До сих пор не понял о чем ты, но Шерлок в курсе много, Джонни, и уже довольно давно – почти полгода прошло. Так в чем же конкретно ты пытаешься меня уличить? Я пока что не понимаю масштабов нашего бедствия и стоит ли мне выпускать тебя отсюда. Значит, он еще тогда, во время их взаимодействия в хэмпширском доме все раскрыл о себе Шерлоку. Либо же тот просто вычислил Джима, подобравшись непозволительно близко. Это засело крупной столбнячной занозой и провернулось несколько раз где-то глубоко меж ребрами. — У меня ничего конкретного на тебя нет, Джим, просто с некоторых пор моя внимательность к тебе сильно обострилась, я словно бы начал видеть и понимать тебя, чёрт… И это почти что не стоит мне больших усилий, — стало душно, нервы сдавали, хотя Мориарти еще ничего не подтвердил и не опроверг. — Хочу сказать, что не только ты чувствуешь меня, Джим, что для меня очевидно: это работает и в обратную сторону. Признаться, у меня никогда и ни с кем еще такого не было, даже с тобой… когда-то очень давно. И я не хочу, я просто не могу это сейчас проебать. — Это очень мило, но ближе к делу, пупсик, — даже эмоции истукана с острова Пасхи считываются вернее, чем с неестественно застывшего лица Джима в этот момент. И тут Джон начал свой долгий, поначалу светлый, а после грустный, переходящий в шокирующий, и наконец, срывающийся в монструозное крещендо роман о талантливом, чувственном и прекрасном мальчике. Мальчике, которым его Джим всегда был, есть и навсегда останется для Джона. Он повторялся, но никогда не уставал повторяться в признании Джима своим сокровищем, волею судьбы втоптанным в грязь. — Просто скажи, что я ненормальный параноик и снова ошибся. Что несу околесицу, нафантазировал всякое, поехал крышей. — Ты ошибся, солнце.  Обратившийся было в такой же каменный мегалит Уотсон наконец-то облегченно выдохнул и с виновато-счастливой улыбкой спрятал свое лицо в непривычно холодных ладонях Мориарти. — Это был не заполоненный туристами Уиндермир, а крошечный Кливленд. Маленькое поселение в озерном крае Камбрии, которое и не разглядишь на карте. Уникальное место с чистой, прозрачной водой, которую можно зачерпывать и пить прямо так из озера – сырой и нефильтрованной. Джон замер и забыл, как делать вдох. Блядь, блядь, блядь! Очередной пиздец подъехал. — Господи, за что? — в ладонях Джима лицо доктора стало влажнеть, стремительно превращая паранойю в истерику. Он уже давным-давно, с самой первой встречи Мориарти, свободно плавал в этом море безумия, лавируя от одного диагноза МКБ-10 к другому. — Сначала Гарри, а теперь и ты. Я словно… Я чувствую себя гребаной Клариссой Старлинг, которая не смогла спасти от свежевания одного-единственного ягненка, что ей доверили. А потом ей в качестве второго шанса всучили в руки вместо тяжелой дочки сенатора психованного брыкающегося мужика – тебя –, который вовсе не желает быть спасенным. Если то, что я тебе рассказал хотя бы частично правда, то я просто не могу ничего не предпринять. Я убью эту мразь. Каждую мразь, что посмела тронуть тебя. Мне нужны имена, Джим. — Он мертв и уже давно, — задумчиво, с налетом сожаления протянул консультант. — Меня не нужно спасать, доктор. Я все держу под контролем и любое участие со стороны лишь пошатнет мои планы и спутает все карты. — Хорошо, не говори. Я просто возьму ствол и динамит и пойду в сраный Олденхэм, а потом перестреляю каждую тварь в учительской мантии, что попадется на пути, выведу детей и сравняю этот гадюшник с землей! — Ты стал бы самым очаровательным шутером в истории школьных нападений, потеснив Брейвика, — промурлыкал консультант. — Джонни, я хочу, чтобы ты не имел Никакого отношения к этому дерьму. Чтобы ты и дальше оставался человеком Совершенно из другого мира. Мне Крайне важно, чтобы ты был здоровым и предсказуемым звеном моей жизни, кем ты и являешься сейчас. — Твоя попытка высокопарно вернуть меня в ранг «никто» вышла весьма парнокопытной. — Бооже! — прыснул Мориарти, не удержавшись. — Я и не знал, что мышление передается половым путем. Эти импульсы анализа и синтеза в твоих зрачках ужасно завораживают. Прости, Джонни, продолжай. — Тебе следует срочно покончить с этим. Просто отомсти и забудь, тебе пора бы уже начать жить дальше. Сколько тебе, Джим? Уж явно давно не пятнадцать и даже не двадцать.  — Месть, мой дорогой Джон, это лишь секундный плевок, выстрел; будто бы тебя годами будоражило от перевозбуждения, а ты в один момент на все кладешь и просто спускаешь в кулак. Возмездие, Джонни, это как вышивание алтарного покрова, как сочинение музыки: долгая, кропотливая работа без конца и края, требующая терпения и энтузиазма. Работа в семь потов и по локоть в крови, которая по итогу увековечит тебя в истории. Для меня более, чем недостаточно просто перебить каждую тварь из этого легиона, ведь они даже не ощутят истинных страданий, не осознают причин и следствий, не поймут, что вся их жизнь была сплошным бессмысленным дерьмом. Гораздо вернее человек приходит к этому, когда его карьера дает трещину, жена спивается, а единственный отпрыск гибнет в аварии под веществами. Когда параллельный бизнес, в который он вложил основной доход, вдруг прогорает. Когда очередная молодая жена не может забеременеть и изменяет, а после и вовсе уходит к парню в долгах и татуировках, но помоложе, от которого же быстро залетает. Когда из него вылезают какие-то редкие, неизлечимые болезни, вынуждающие по расписанию глотать таблетки. Когда вчера он был уверен, что никто никогда не узнает, какая он тварь, а назавтра об этом уже трубит весь мир, друзья и родня становятся бывшими, а все двери захлопываются перед носом. Неужели ты не понимаешь, Джонни? Не слышишь эту божественную музыку истинного возмездия? — Самое страшное, Джим, что ты все еще там, для тебя никогда этот ад не заканчивался и ты намертво принадлежишь ему. И только в этом мы с тобой похожи. Скажи, тебе жутко по ночам? Ты вскакиваешь, будто снова оказался один в той своей мрачной комнатушке с некстати отсутствующим соседом, когда в двери поворачивается ключ? Слышишь шаги и хриплое нетерпеливое дыхание в темноте? Срываешься с постели к окну, натыкаясь на новый интерьер своего теперешнего дома? Воешь от того, что сам себя запер в этой клетке, один на один с мертвецом? Мориарти лишь устало прикрыл глаза, его обескровленные губы безмолвно призывали немедленно прекратить это. — Ты же вовсе не убил его, Джим, или что ты там сделал, — доктор горько усмехнулся. — Продолжая жить в твоей голове, он сдохнет окончательно, только когда ты сам исчезнешь, — сам не понимая, откуда это взял, угрюмо подытожил Джон. — Нет. Это ведь не было твоим планом? Ты же не собираешься?… Ты же не исчезнешь… окончательно? Джим молчал. Джон не мог молчать. Момент истины, когда Джим максимально открыт и забыл, как притворяться кем-то другим, мог бы никогда не повториться. — Поехали в Кливленд, Джим. Просто остановись, черт, оставь все как оно есть, брось на полпути, забудь. Забудь об оставшихся ублюдках, избавься от этого дерьма в своей голове, давай сбежим – домой, Джим. Вместе. Я понимаю, что ты уже давно все для себя решил, но… у тебя теперь есть я и ты больше не можешь с этим не считаться. — Если бы я мог, Джонни, — покачал тот головой, — но я способен лишь отрабатывать утвержденный сценарий без толики импровизации, которая в твоем лице все еще больше усложняет. Если бы я только мог…

***

Месяц назад Джим в очередной раз оторвался от смартфона, впиваясь взглядом в неоднократно прихрюкнувшего водителя, что-то читающего в групповом снайперском чате, пока они простаивали в пробке после знакомства с Гарри на вокзале. Сам Мориарти в группе не состоял и к чату не подключался – было не интересно. Сейчас же снайперы впервые сопровождали его, когда он был с Джоном, и боссу стало интересно, что же за его спиной так смешно перетирают его псины. После нехитрых комбинаций Джим подключился к телефону водителя и промотал свежую переписку снайперов в общем чате до интересующего его места. morsten: хуясе… я одна это вижу??? morsten: с каких таких пор Начальство увлекается нормальными мужиками? ну точно снег ляжет, все срочно готовим тапки на собачем меху и варим глинтвейн stän: Подотри слюни, Магда. У босса все серьезно, он уже полгода к нему катается. Надо чаще дома бывать на заданиях morsten: нет, ну ты глянь, а где же забитый по макушку гамадрил, бучиха-страпонесса, инопланетная проблядь в перьях и прочая ебанина? klark: Может он с виду обычный, а без штанов та еще сучка stän: Хорош трепаться, это не вашего ума дело. Вам тут не за экспертное мнение платят. У себя дома ебитесь с кем хотите morsten: блять morsten: он ему вмазал… ты ж мой зайка morsten: я чуть с ним не попрощалась, хорошо босс отменил morsten: я б ему дала klark: Сначала обслужи предыдущий список, кому ты обещала дать stän: Вы на задании или потрепаться собрались?? Дальше было скучно, и Джим отсоединился. Задумался. Морстен. Эта маленькая блондинка с глазами в пол лица, колкая на язык и излишне умная для женщины, планирующей в будущем отойти от дел и примерить роль жены и матери. Чуть старше Джона и схожего с ним типажа. Будь Джим селекционером, то случил бы именно этих двух особей, чтобы закрепить фенотип у последующих поколений. Хорошая комбинация. Значит, Мэри привлекают нормальные парни, ну а Джон у него адреналинозависимый. Теперь уже комбинация казалась Джиму не просто хорошей – она была почти идеальной. Он быстро пригласил в общий чат всех девушек из своей команды и залил первым сообщением фото доктора Уотсона с надписью: «Особое задание для особенной киски. В игру?». Он нарочно выбрал формулировку «pussycat», подчеркнув характер будущей игры, от которой ожидал искусного соблазнения и пленения доктора в путах женских чар, естественно, предполагавшей много секса. И Морстен заглотила наживку, впрочем, как и еще несколько потенциальных претенденток на звание миссис Уотсон. Но не изменивший своим намерениям Джим мягко славировал от развернувшегося сражения на галерах в синюю морскую пучину, подхватив на хвосте будущую Мэри Уотсон.

***

Судьба не забыла про них, отмерив скупою рукою ровно положенный срок, когда, казалось бы, все начало между ними наконец-то налаживаться. Дневные визиты Мориарти прекратились, но зато он напоминал о себе ночью, будя доктора камешком по оконному стеклу. Оказывается, Джим прекрасно мог выходить наружу из своего автомобиля-гроба, но только при свете погибших звезд и уличных фонарей. Собственно, как и любая классическая нежить. Джон терял его, он это ощущал всеми пятью органами чувств и каждой до единой фибрами души. И вот настал тот день, когда Джим больше не пришел, хотя буквально накануне Джон признался ему в своих чувствах, что вызвало у Мориарти лишь глухое раздражение. Он даже не сказал Джону… «Прости меня».  «Нам было хорошо вдвоем, спасибо за все».  «Прощай». Обухом по голове на Джона обрушилась очередная среда, которую Джон молитвенно ждал и которой до трясучки боялся. Если бы Джим не объявился, Джон понял ясно – это означало бы конец их истории. Но Джим появился. Правда, на крыше клиники Бартса с Шерлоком Холмсом за компанию и береттой за пазухой. Он убил себя, застрелившись, и заставил умереть его лучшего друга, который сбросился с крыши его родной клиники Бартса. Кармическая спираль со страшным скрежетом замедлилась и замерла.  А после начала бешено набирать обороты в обратную сторону, как и предупреждала мастер Джудит.

***

Три месяца спустя Лондон затягивало лентами желтоватой дымки сумерек оттенка… Брют. В маленьком сквере воздух был еще прозрачным, чуть позолоченным, дрожащим в предвкушении грядущего дождя.  Одинокая фигура человека, такая же золотистая под общее настроение монохрома, вглядывалась в небеса, что-то жарко им шепча. Песочный, бежевый, палевый, экрю.  Внезапный порывистый ветер взметнул полы его пальто, сорвав с деревьев взвивающиеся в вальс желтые листья, и первые капли мелкого дождя зачастили на серые спины редких прохожих.  Человек завороженно уставился перед собой, сгибая и пряча левую руку за спину, и в легком поклоне протянул правую невидимому партнеру.  Охра. Он плавно и неспешно закружился в охватившем теперь все пространство причудливом вальсе с несуществующим партнером под слышную только ему несуществующую музыку. Вокруг истово вальсировали об руку с ветром умирающие листья. Он так счастливо улыбался и слегка склонял к плечу голову; раскрывал руки, обнимая небеса и замыкая хаотичное кружение в одну точку, когда золотистая дождевая пыль шампанским оседала на его восторженное лицо и посылало вверх, в космический пролом, потоки мелких пузырьков.  Бурбонская ваниль.  Медовый, имбирный, цедра.  Жженая карамель. Кружение, опережающее сгоняемые ветром листья, внезапно сломало и согнуло его пополам, где-то в районе груди, солнечного сплетения. Сердца.  Переломанный и перекошенный, он поднес свои ладони к лицу и в неузнающем ужасе разглядывал их, медленно и яростно сжимая в кулаки, от начала и до конца осознавая невозможность прикасаться к единственно важному, навсегда утраченному.  Смальцевый, амбра. Сорвался в страшный крик, перетекающий в поверженный монотонный скулеж, который ударил, взъязвил трещинами и обрушил на него осколками золотистое небо, продолжающее на излете равнодушной моросью исполнять реквием. Игристыми брызгами на земле и пузырьками – в небе. Медь. Камедь. Ты только вернись ко мне, Джим.  Ты же можешь, я знаю. Проходили. Кто, если не ты?  А если нет…  Если нет, то  д о  в с т р е ч и.  До встречи в новом витке нашего поделенного на двоих метампсихоза.