метампсихоз

Два года спустя Джон заметно нервничал. Этот день обещал стать судьбоносным в его жизни, ведь сегодня он пришел в этот помпезный ресторан с твердым намерением сделать предложение прекрасной, умной, улыбчивой женщине, с которой они закрутили роман меньше полугода назад. Раньше бы он счел сей акт вопиюще поспешным, призвал бы себя подумать сто раз и сто раз себя спросить, та ли это избранница, которую он готов принять в свою жизнь навсегда. Период отношений с Джимом он с глубинной скорбью смиренно прикрыл черным пологом, позволяя себе ступить за этот покров лишь в тайные, наполненные одиночеством моменты, в которые никому на свете не было ходу.  Мэри не была в жизни доктора вчерашней незнакомкой. Неожиданно сменив пожилую миссис Дроу в его приемной, она каждый божий день отчаянно флиртовала с ним еще в бытность Мориарти — почти два года тому назад, с ума сойти! — но Джон ее кроме как милую коллегу, естественно, не воспринимал, полностью поглощенный, разрушающе влюбленный и имеющий самые серьезные притязания на своего Джима. Мэри очень поддержала его, когда двое из самых близких его людей в один страшный день покончили собой, но даже тогда Джон ее к себе не подпустил, как, впрочем, и никого из своего окружения, кроме сестры. Второй год скорби медленно истекал, когда ему вдруг захотелось на солнце, к людям. Потом захотелось секса и он вызвал хастлера, чтобы никому морально не навредить и… кое-что проверить. И проверил. Он оказался точно не гей, так как даже красивый приятно пахнущий мужик без комплексов вызывал в нем разве что желание вместе пропустить стаканчик в ближайшем пабе. Получив небольшую консультацию от парня по вызову, который оказался весьма охотным собеседником, между умозаключениями пытающимся отработать свои деньги и реанимировать напуганный член клиента, Джон долго пытался осознать и принять новое определение себя и своей одержимости единственным мужчиной – «gay-for-you». Не такое уж и редкое явление, чаще встречающееся между однополыми друзьями-гетеро, много времени проводящими вместе и доверяющими друг другу; это было бы логичным в ситуации их с Шерлоком общения, однако возникло к абсолютно не вызывающему доверия незнакомцу. И тут пришла на помощь та самая кармическая теория от мастера Джудит, которой та его талантливо заразила и которую он до глубины души теперь возненавидел – незнакомец появился не с проста, незнакомец таковым не являлся.  Джон долго и пристрастно допрашивал обескураженную и исполненную сочувствием психотерапевта, заявившись к ней в непотребном виде прямо домой. Почему он ничего не успел? Где же те обещанные испытания, которые он готов был выстоять, если смерть пары перечеркнула даже малейший шанс? В чем он снова фатально ошибся? Как обратить время вспять и остановить эту стремительную энтропию, так быстро расправившуюся с ними и разрушающую его жизнь? У Джудит больше не было для него ответов, а лишь одни сожаления да предположения, что они упустили нечто важное, без чего пазл не складывался. Итак, эксперимент с хастлером провалился, и тогда он вспомнил о Мэри и решил позвать ее на свидание. Из отзывчивой подружки, что в буднях напропалую острит и болтает без умолку, на их свидании Мэри преобразилась в загадочную и притягательную леди со спиралями вселенных в проникновенно мерцающих глазах. Джона поразило открытие, что с привлекательной женщиной можно весьма содержательно обсудить любую тему, что она не смотрит ему в рот, а ведет себя довольно-таки достойно, при этом проявляя чуткость и внимание, готова долго его слушать, не перебивая ни словом, ни набивающими цену ужимками. И не соглашается поехать к нему в качестве приятного продолжения их первого совместного вечера. Вот таким вот редким бриллиантом оказалась мисс Морстен. Его Мэри. И вот сегодня настал тот день, когда Джон по-настоящему готов был взять ответственность за слова, что недавно вполне осознанно произнес в их ставшей общей постели: «Ты лучшее, что случалось со мной».  Винная карта ресторана впечатляла, а выпить ему сейчас было до дрожи необходимо – Джон собирался сделать предложение руки и сердца впервые и никак не мог сплести разрозненные слова в изящное и искреннее признание. Действовать решил экспромтом, на разогрев пошло розовое игристое вино, отлично справляющееся с неповоротливым языком. Думать об отказе он категорически отказывался, хотя его вполне могли и отвергнуть, ведь они встречались как пара смехотворно мало. Но главным его аргументом для возможных дебатов стало очевидное – они взрослые люди с непростыми биографиями и опытом за плечами, которые знают чего хотят от семьи и готовы к ней. И которым игры страстей уже утомительны. Единственное, на что был заведомо согласен Джон, так это немного подождать с ее ответом и сроком свадьбы, если того пожелает Мэри.  Когда его сногсшибательная девушка наконец объявилась и у них возникла заминка с несуразным официантом, путающимся в винной карте и смешно картавящим слова, произошло немыслимое. Вдруг поймав взгляд напропалую грассирующего чушь официанта, Джон вперился глазами в знакомые до боли голубые чуть раскосые глаза мистера Шерлока Холмса. Живого, невредимого и в прекрасном расположении духа. Господи, он тянул к нему руки с такой теплотой и радостью на лице, что Джон тут же ударил. Стремительно начал раскатывать по полу это длинное, тяжелое, слабо сопротивляющееся тело. Он швырял этого негодяя, бесчувственного социопата, подлого лжеца на столы, на романтически мерцающие канделябры и в толпу набежавшего персонала. Срывая людям свидания и деловые встречи, вызывая вокруг возгласы страха и негодования, женский голос в стороне драматично исполнял первым сопрано чистейшую «си».  Надравшись, Джон схватил перепуганную Мэри за руку и поспешил к выходу, как атомный ледокол продираясь сквозь людской гвалт и сутолоку сотворенного им хаоса. Что-то страшное надвигалось, что-то мерзкое и тошное, смердящее гнилью человеческого мяса; небо вибрировало и накренилось над ними серой могильной плитой, освобождающей плохо отпетых и оплаканных покойников и прожорливых червей, хлынувших на мостовые. Или снова пошел треклятый дождь? — Ты должен простить меня, Джон! Остановись! — доктор ненавидел ловить спиной обращенные к нему слова и обернулся, не выдержав.  Шерлок широкими гулливерскими шагами стремительно приближался к этой грозной парочке, замершей у кромки тротуара перед распахнутой дверью кэба. Уотсон вздернул вперед руку, предупреждая не подходить ближе, разделяя пространство между ними глухой стеной. — Шерлок, — Джона мутило, но он должен был спросить, абсолютно не готовый услышать правду, которая стала ему немедленно необходима как воздух. Как яд, навеки заменивший воздух. — Мориарти… он…  …тоже жив?  — Ты что… …все это время был с ним? — Вы… … лгали мне оба, годами прятались и занимались друг другом, позабыв обо мне, разорвали глупого Джона пополам, точно жестокие дети подвешенную за хвост кошку? — Джон, успокойся, я прошу тебя, — позвал Шерлок уже тише, нарушая запрет, шагая вплотную и крепко обнимая его, все еще намертво сжимающего ладонь Мэри. Детектив многозначительно молчал, ничего больше не говоря, не объясняя и не пытаясь уйти от опасной темы. Но Джону уже и не нужны были его объяснения: от Шерлока в лицо доктора ударило волной знакомого горького запаха, точно бы он обнимал самого Мориарти с едва уловимым флером Шерлока. Это и был ответ на его невысказанный вопрос, эквивалентный миллиону фунтов стерлингов. — Хорошо, — выдохнул Джон, — ладно, я прощаю, — необходимо срочно избавиться от него, сбежать от объяснений и увлекательной истории длиною в грядущую ночь, от необходимости изображать интерес и сердоболие. Собрать в кучу уцелевшее нормальное, спрятать, уберечь и подготовиться к затянувшейся финальной битве, на которую ему даже не дали шанса два года назад. Похлопать по спине, сжать посильнее, пообещать все обсудить назавтра, ведь сейчас воистину «неподходящий момент».  Никогда еще такая дикая радость и облегчение от сброшенного с плеч многотонного груза не мешались в его голове со столь чудовищным отвращением, страхом и безысходностью.  Крепкое рукопожатие как пронзительная кода этой напрочь лживой постановки и вымученное джоново: — Все в порядке. — Эта тварь в порядке. Эта тварь жива. — Приходи ко мне завтра в семь вечера, поговорим. Майкрофт знает мой новый адрес. Такси медленно отчалило в набежавший туман, оставив застывшим монолитом вернувшегося в родной город детектива одного отражаться в намокшем глянце тротуара.

***

Джон привез Мэри в ее квартиру, хотя они уже практически ежедневно ночевали у него; напрочь отказался остаться, желая пережить первую волну в одиночестве. Она не должна была увидеть его таким: пьяным, бешеным, рыдающим, катающимся по полу, точно истыканная гвоздем гусеница, срывающим обои и штукатурку кровящими ногтями, будто сброшенный в колодец дикий зверь. …Когда он был уже дома и первая волна плавно отходила назад, обнажая в его голове весь хлам и крупногабаритный мусор, погибшие корабли и позабытые сети с мертвой рыбой, что были с таким трудом упокоены под мутной гладью, он начал успокаиваться. Еще каких-то полчаса назад он был разбит о стены, изранен выбитыми стеклами и валялся среди хаоса своего жилища, в котором не оставил ни одной целой вещи; он был одна сплошная открытая рана, пульсирующая в агонии и гноящаяся. Но теперь осознание себя вновь стоящим посреди ада давало чувство определенности, расправилось с манкой и лживой надеждой на спокойную жизнь. И пусть все вокруг трещало и рушилось, снова окрашивая мир в серое, у него остался в кулаке спасенный пылающий комок нормальности и мечты о настоящей семье рядом с Мэри. И он кому угодно горло вырвет, чтобы защитить и сохранить это для себя. Утро примирило Джона с этой новой, вставшей с ног на голову реальностью, и ему даже удалось не опоздать на работу. Единственное, что все еще зудело и тревожило в переплетении полой вены и аорты – эта тварь не посмеет явиться к нему, просто не посмеет.  Итак, Шерлок Холмс жив. Как сначала и предполагал Джон, после – упрямо надеялся и, наконец, отчаянно умолял глухое черное надгробие с его именем перестать исполнять этот спектакль и немедленно вернуться. Все стадии горя перемешались тогда в нем, не давая пережить эту потерю предсказуемо и по-человечески. Его то накрывало яростью от поступка Шерлока, не позволившего себя спасти, не придумавшего ничего лучше, чем полететь с крыши на его глазах; то бросало в отрицание, волокло за ногу паранойей, что его дурачат, насмехаются, ведь Шерлоку по зубам обмануть даже саму смерть; то тянуло торговаться со Вселенной, предлагая оставшиеся от себя части взамен, только бы снова увидеть друга живым; то сдирало по неумолимым утрам с кровати смирением, что все кончено навсегда и точка. И снова приходила ярость. И так по коловрату: сегодня в хаотичном строю, а назавтра одновременно. Джим был слишком больной темой. Слишком невосполнимой потерей. Но Джон спустя два года почти сумел принять его смерть, ведь тот был… сумасшедшим: изуродованным этим миром, переработанным продуктом, расчеловеченным и обреченным. Мориарти все давно решил для себя, это ванильный Джон все никак не мог разглядеть в нем самоубийцу, хотя красные флажки пестрели на всем протяжении падения с этой опасной трассы, слизываемой лавинами и обрываемой разломами. Он не боялся смерти – ни причинять ее, ни рисковать собой; его план мести заканчивался смертью своих должников и упирался в пустоту, ведь ему не нужна была семья и близкие люди, зло просто ради зла давно не возбуждало, притязаний на дары человечеству своим гениальным умом он также не имел. Его возбуждало лишь противостояние со своими врагами, а покончив с ними он и сам потерял смысл быть. Он всего-то хотел завершить свою миссию и исчезнуть. А ведь Джим всегда добивался своего, любыми методами, любыми жертвами. И никакой Джон, Стив или Брунгильда, ни мамочка, ни близнец Шерлок не стали бы ему аргументом свернуть со своего пути и перестать разрушать свою жизнь, черным солнцем-фараоном прихватывая за собой в загробный мир других людей. Джон не поехал на его могилу, хотя и узнал от приехавшего к нему Бобби, что Мориарти похоронен на семейном кладбище в Кливленде. Доктор с мольбой смотрел на бывшего водителя Высочества, ожидая услышать, что Джону не нужно переживать, что Джим жив и скрывается, что с ним все хорошо. Или увидеть хоть знак, кивок или взгляд, который позволил бы наконец вдохнуть и возненавидеть консультанта за смерть Шерлока. Но Бобби лишь с сожалением отрицательно покачал головой, протягивая ему ключ от хэмпширского дома у озера, в котором они никогда не были вдвоем. И который без Джима ему был просто не нужен, но ключ он принял как прощальный подарок с того света, из уважения к памяти о нем. Поехать на могилу он не смог, хотел запомнить его живым и горячим, задумчивым и навечно молодым, каким он отпечатался в его памяти с момента их последней встречи. Он не хотел впадать в психоз, вандалить и выкорчевывать его надгробие с незнакомым именем, покинутой псиной свернуться в клубок, укрываемый снегом, омываемый дождем, иссушаемый солнцем, прогоняемый ошалевшей родней, заикаться на их вопросы кто он, блядь, такой и что тут делает. Ему всего этого хватало в постоянных ночных кошмарах. Когда-нибудь…но точно не тогда, когда он все еще шарахается, завидев катафалки-бентли, не выносит запаха мяты и слишком хорошо помнит его лицо и руки. Вечер следующего дня неумолимо приближался, завязывая внутренности плотным тревожным узлом. Ужасно не хотелось домой, не хотелось участвовать в тяжелом разговоре; мозг метался в агонии, ища пути к отсрочке, но не подкидывал ничего получше трусливого бегства. Но Джон понимал, что лучше пусть будет сейчас очень больно, но сразу и быстро, чем это будет длиться бесконечно, точно фантомные боли от потерянной конечности. Нужно покончить с их историей прямо сегодня, поставить жирную точку в своей голове, в сердце и строить свою жизнь дальше. Он вышел на крыльцо центрального входа клиники, накачивая легкие холодным свежим воздухом, собирая мысли в спокойный поток. И тут его взгляд остановился на противоположной стороне дороги. Черный бентли Фатой Морганой притормозил в стороне, дверь распахнулась и черная фигура Мориарти появилась на свет божий, тут же находя глазами доктора. У человека бывает такая парадоксальная реакция на внезапный стресс, когда вместо накатившего желания разрыдаться, его начинает разбирать смех, такой утробный и бесконтрольный, также стремительно перерастающий в плач. Что-то крайне истерическое и противоестественное. Видимо, завидев его первоначальную гримасу, имитирующую организмом Джона улыбку, Мориарти неверяще вылупился и стремительно стал пересекать дорогу, видимо, поспешно считав «зеленый свет» и желая неожиданно быстро получить свое. Пичужка в груди отчаянно забилась в тесной реберной клетке, и Джон с трудом успел осилить всего две ступеньки и развернуться в сторону, как его тут же скрутило, переломило пополам и фонтаном вывернуло наизнанку. Недолгие мгновения спустя, когда он смог наконец распрямиться и снова поднять глаза в исходную точку, Мориарти там уже не было. Джон понял, что тошнота, вернувшаяся в его жизнь вместе с Мориарти, была лишь началом мощной психосоматической волны: его горло сдавило спазмом и нормально вдохнуть уже не получалось. Этот ночной пиздец с удушьем теперь потревоженной саркомой выбрался и на дневной свет. Джон поспешно схватился за шарф, а после и воротник рубашки, пытаясь вырвать пуговицы из петель и освободить горло, шея пульсировала проступившими венами, и он стал шарить рукой в поисках стены, в глазах все плыло и качалось. Он слышал, что в стороне хлопала дверь, но никто не обратил внимания на скованного человека, стоящего на ногах и не просящего о помощи. Наконец его рука натолкнулась и ухватилась сзади за ткань чужого пальто, его подхватили под ребра, удерживая от падения. — Дыши, Джонни. У тебя паническая атака, — донеслось в районе виска. Только не это, не он. Не он! — Слушай мой голос, — доносилось издалека, сквозь ватную стену. — Тебе нужно сосредоточиться и назвать мне пять предметов, что ты видишь. Не забывай дышать. Джон попытался сфокусироваться, вылавливая из сливающейся в одно мути отдельные объекты и детали.  — Ступени, — слова давались даже хуже, чем в кабинете у психотерапевта, где он физически не мог произнести, что Джим и Шерлок умерли. — Здание… Ма-шина… Рука, телеф… телебудка, — Господи, кто и зачем придумал эти длинные названия? Какого черта ты вернулся? Какого хуя ты не сдох?! — Теперь назови мне четыре звука. Нет, ты сдох. Его Джима больше нет, а эту тварь, этого Паука он знать не хочет. — Дыхание, — чужое, у виска, забирается под отворот куртки. — Сирена. Голоса, — Куда вы уходите, идиоты? Вы разве не видите, что это Он?! — Дверь. — Хлопает, и никому нет дела. Они думают, что это парочка геев обнимается, а не его уничтожает восьмиглазая и восьминогая тварь. — Три ощущения на коже. — Тепло, — несмотря на осенний ветер и распахнутое пальто, именно так. — Эээ, холод, — прохладная ладонь под рубашкой успокаивающе скользит вверх и вниз вдоль позвонков. — Жар, — кажется его сейчас опять вывернет от этого дыхания в висок. — Два запаха, что чувствуешь. — Ментол. Асфальт. — Только ментол. Повсюду ёбаный ментол. — Остался вкус, Джонни. — Горький. — Когда блюешь на голодный желудок одним чаем с желчью, это не удивительно.  Джон уже пришел в себя и смог относительно твердо держаться на ногах, но Паук все никак не желал отцепиться, вжимаясь в его спину. — Хороший мальчик, — зашипел тот ему в висок и быстрым движением поцеловал доктора в уголок рта. — А теперь? — Предательства. Джон стряхнул с себя его руки и развернулся лицом к лицу. Ужасно не хотелось прикасаться к мерзкой твари, но по-другому оказалось никак: схватил за грудки, отодвинул на расстояние вытянутых рук. Не хотелось пачкать об него руки, но, увы, – никак: стал прикладывать лбом это лживое лицо, раз за разом, не отнимая рук и не давая себя оттолкнуть, а после столкнул обмякшую тушу с лестницы, отчего горе-консультант кубарем скатился вниз в позе «голова-жопа», на манер героя комедийного ситкома. От ног Джона и по ступеням вниз тянулся красный след, змейкой убегая к багровой луже, сочащейся из паучьей морды на тротуар. Рейхенбахский, сука, водопад.  Его Джим мертв, а у твари нет от его расправы никакого иммунитета. — Никогда. Не прикасайся. Ко мне. — Было похрен на случайных зевак и возможных коллег, невольно ставших свидетелями. Он грозно пронзал воздух направленным на опрокинутого Мориарти пальцем, возвышаясь над ним со ступенек. — Во-о-бще не приближайся. Не заговаривай и не смотри. Просто исчезни, а еще лучше – сдохни наконец. Его кто-то удерживал в несколько пар рук, фоном слышался просящий голос Мэри. К Мориарти уже бежала вся королевская черная рать его крыс, метнувшихся изо всех закоулков, отделившихся от толпы прохожих. Паук раскрыл окровавленный рот, явно собираясь что-то сказать. Ну дава-а-ай же. Скажи уже, что любишь меня. Попросись назад, уверяй, что лучше меня нет. Признай, что ты даже со своим отражением не способен ужиться. Что признаешь нашу связь. Что я для тебя. Давай же, Феденька, Адам, Джимми, грязная лживая шлюха, всегда вот так пронзительно смотрящая прямо в растоптанную душу, снявшись с чужих хуёв. Скажи, и тогда я спущусь и закончу начатое, как закончил когда-то с похотливым боровом-опекуном. Для меня не впервой убивать папочку, сссука. Но паук успел лишь сложить губы в короткое: «Поговори со мной», как его тотчас подхватила грозно ощерившаяся стая и унесла прочь. Пойдем, пойдем, пойдем. Хорошо же ты его приложил. Все уже в порядке. Мэри. Да, теперь в порядке – дома, с Мэри.

***

Через час после возвращения домой Джон был уже готов. Мэри ушла, контрастный душ окончательно привел его в чувство, а от недавнего срыва будто бы не осталось и следа. Он почувствовал даже некую горькую веселость от всей грядущей ситуации, такую напитанную ядом и сарказмом жестокую веселость. Ну что там Шерлок попытается ему объяснить, что собрался обсуждать, на что раскрыть глаза, чего бы он сам еще не понял? Едва ли тот сможет его чем-то таким огорошить, что еще бы ни приходило в его голову, ведь он слишком хорошо успел изучить эту недобитую парочку гениев. Эти двое сбежали, решили истинный последний вопрос Мориарти и стали парой. Ну и ничего путного из последнего не вышло. Шерлок, по обыкновению, был точен как часы и с порога запросил себе чай, промокнув без зонта до нитки, и с недоумением нахмурился на погром в доме. А Джон был готов: принес с работы загодя приготовленный на работе чай в термосе и купленное молоко – сегодня он будет поить горячим своего друга. Сердобольный идиот. — Как ты жил эти годы? — начал Холмс нехарактерную для себя «прелюдию» к собственному монологу, с присущим ему аристократизмом помешивая молоко в чае. — Как видишь, — учтиво держался Джон, демонстрируя рукой изменившиеся вокруг декорации полнейшей разрухи и не желая наболтать лишнего, никому, кроме себя, по сути, не нужного. — Переехал вот. Встретил Мэри. А ты,.. друг? Ну вот, обратный отсчет пошел, с каждым последующим словом и с каждой минутой они будут неумолимо приближаться к тому моменту, когда дверь за спиной Шерлока захлопнется и его наконец оставят в покое со всей это надрывной хуетой с чужими чувствами, отношениями, проблемами, страданьями – ему и своих хватает выше крыши. — Я был с Мориарти, — вымолвил Шерлок, начиная свою долгую, захватывающую и наполненную перипетиями историю о том, как отвязанная парочка консультантов выслеживала и наносила финальные удары возмездия по оставшимся врагам Мориарти, самым недоступным и посему оставленным на десерт. Театральные этюды с переодеваниями и гримом, безжалостная расправа и загнанные в угол негодяи, сами прыгающие с мостов и спускающие курки под напором страха разоблачения, шантажа и страха за близких. Они придумали это еще тогда, впервые уединившись в хэмпширском доме, когда Шерлок увидел Джима настоящим, уставшим от масок и позволившим считать с себя личную, недоступную другим информацию. Позволившим ему лечь в свою постель, увидеть себя страстным, утомленным, спящим, задумчивым, тревожным; взглянуть на немногочисленные личные вещи, разделить трапезу, прогуляться, закинуться опиумом и алкоголем. Позволившим разоблачить себя и предложить несколько хитроумно сгенерированных Шерлоком планов по выпутыванию из паутины мести и исчезновению Джеймса Мориарти из мира живых. А потом Джеймс пропал — не отвечал на звонки и сообщения, не появлялся в Хэмпшире, точно ничего и не было, точно Шерлок все это сам выдумал в очередном героиновом приходе. Иглы-слова и разрывные пули фраз непрекращающимся потоком атаковали мозг доктора, до последней капли, досуха изрыгаясь из речитативом вещающего свою историю рта детектива. — Джим… он невероятный. — Кто бы сомневался. — Мы понимаем друг друга с полуслова, порой даже без слов. Можем говорить часами или за весь день не проронить ни звука. Это сродни телепатии. — Ёбаная близнецовая идиллия.  «Я сейчас блевану радугой», — натянуто улыбалось лицо доктора: струна улыбка, мимические струны расчертили лоб, рискуя вот-вот полопаться и рассыпаться в труху. «А вернулись нахуя?» — молчала, но качалась болванчиком предательски поддакивающая докторская физиономия. — Именно такими я представлял свои отношения с кем-то. — Этот пиздец вообще закончится? — Я сочинял музыку и вернулся к экспериментам по органической химии, а Джим писал свои хакерские программы и фотографировал ландшафты. — Ну прямо европейские каникулы Верлена и Рембó, гениальных поэтов-содомитов, творивших под одним одеялом новую веху поэтического символизма!  — Наши шахматные партии могли тянуться сутками. — И-и-и главный приз: победитель сегодня пыхтит сверху! Вообще похуй. — Даже не имея ранее опыта отношений, я в полной мере осознаю, какая это редкость для двоих – так понимать и подходить друг другу. И как мне с ним по-настоящему повезло. «Я белая водная лилия на зеркальной глади пруда. Теплый ветер шевелит мои лепестки, а в воздухе слышится пение прибрежных ци…» — Секс с ним просто потрясающий! — Сссука. Ну же, ломай меня полностью. Если бы зеркальные нейроны в лобной доле Шерлока хотя бы иногда проявляли активность, он бы сейчас заткнулся и не велся на «располагающе» перекошенное лицо доктора. И понимал бы, что если у тебя общие интересы и взаимопонимание с человеком, то тебе не обязательно его сношать – нормальные люди в таком случае просто становятся Друзьями. Неужели мамочка ему этого не объяснила? Про Мориарти, который ебет все, что плохо лежит, и вообще говорить нечего. Два. Сука. Года. Люди успевают стать родителями и развестись за такой срок.  И вот, пожалуйста, полюбуйтесь на них – очередные «неудачные новобрачные» у его порога. Но лицо Джона отразило лишь наспех сколоченное понимание и одобрительную ухмылку. Лицо, охуевшее в раздрае от мощнейших взаимоотрицающих сигналов, что посылали его сердце и голова – оно честно пыталось выдать нечто среднее, что устроило бы обоих, и скукожиться в вымученное участие или злорадное сердоболие. — Мы полтора года потратили на зачистку, много где побывали. Но потом все закончилось и мы наконец-то смогли жить спокойно в… В одной северной стране на побережье. — Конечно же, это чудовище потянулось к воде и холоду. Пылающая гадина, алчущая прохлады и льнущая ко льдам. — А потом Джиму стали сниться кошмары. Джону безумно хотелось выпить в пабе за углом, предложить бы и непривычно откровенному Шерлоку, которого Мориарти, несомненно, изменил, по-своему раскрыл и помог повзрослеть; но он решил отложить сие священнодейство до момента, когда детектив наконец уберется восвояси и оставит его наедине со второй разрушительной и освобождающей волной. Ничего нового он не услышал; все, как он и думал.  — … и с того самого момента все пошло не так. В своих кошмарах Джим корчился в муках, кричал и постоянно звал доктора. Я удерживал его и уверял, что я и есть доктор, но этого хватало ненадолго и он снова мучился во сне. А недавно он поднялся посреди ночи и, еще до конца не проснувшись, закричал, что я здесь делаю и где Джон. То есть все это время он звал тебя, ты понимаешь? Господи, да замолчи ты уже! — Я был таким глупцом, слепцом. Не замечал очевидного прямо на кончике собственного носа! — Шерлок негодовал на самого себя и не думал виноватить кого-то другого. Редкой породы человек. — Ты съехал от меня на третий этаж. Постоянные странные сообщения, которые ты не читал в моем присутствии, увидев отправителя. Но я искренне подумал на женщину, поклонницу, тяжелый сердечный случай… как было у меня с мисс Адлер. Я и подумать не мог, что после взрывоопасных объятий с Мориарти в бассейне у вас такое начнется. И у нас с ним тоже… Твоя мята в горшках, поселившаяся в доме, которую ты регулярно срезал, но никогда не использовал в готовке. Внезапная холодность и молчание Джима. Вы были вместе. В м е с т е. Едва ли. Таким одиноким, как в обществе Мориарти, Джон никогда себя не чувствовал. — Я с колоссальным трудом уговорил его вернуться, хотя он категорически не хотел. Он страдал, Джон, но Джима проще убить, чем в чем-то переубедить, я такого упрямца не видывал, он просто помешан на контроле; даже Майкрофт само воплощение диалога и компромисса, по сравнению с ним. Что ж, в этом он извечная константа. Этот характер даже сто смертей и перерождений не исправят. Едва ли ты его уговорил, скорее обставил в карты, маэстро Шулер, а на кон бросил билеты в Лондон. — Вам нужно разобраться с этим. Ты же понимаешь, что, если ты его не успокоишь, не установишь рамки, он тебя в покое не оставит: он разрушит все, что тебе дорого, пока не получит тебя назад. Нет, нет, нет. Вот только его, дорогие братец Лис и братец Кролик, в свой бестиарий больше не ввязывайте. Смоляное Чучелко обзавелось шестеренками и механизмами-ходулями в этой новой киберпанковой вселенной и теперь само решает, где ему торчать и кому к нему прикасаться. Джон со скамейки запасных уже давно перескочил через тридцатиметровые стены этой блядской арены и ускакал диким мустангов по степным ковылям. Он больше не позволит сыграть на своем сострадании и всепрощении, не позволит юзать себя вдоль и поперек, под грифом кармических хороводов и вендетт. Вот и настала очередь Джона хоть что-нибудь сказать. — Шерлок, я искренне рад, да что там – я без ума от счастья, что ты жив, ты вернулся, что ты такой. Что возможно все станет как раньше: наши споры и откровения за чаем, расследования, казусы и передряги, да пусть даже борьба с твоими зависимостями и заунывное пиликание, что ты упорно называешь игрой на скрипке. Я так сильно тебя люблю, но прошу, не надо. Я не стану обсуждать с тобой Мориарти и вообще отказываюсь комментировать все ранее сказанное тобой, уж прости, — Джон по-дирижерски нарисовал рукой зигзаг в воздухе, завершая их симфонию и швыряя партитуру в зрительный зал — Это все. Шерлок озадаченно кивнул, подорвался, задевая коленями забренчавший колченогий столик, и кинулся отдирать свое пальто от свернутой в бараний рог вешалки. —  Я женюсь на Мэри, если она согласится, конечно, — с искренне теплой улыбкой Джон уже закручивал свой термос и как мог пытался завершить этот вечер приятными аккордами затухающей беседы. — И хотел бы, чтобы ты был моим шафером. Тебе не обязательно отвечать прямо сейчас… — Ты меня не услышал, Джон?! — громыхнул Холмс в дверях, до побелевших пальцев сжимая дверную ручку. — Я люблю Джима! Я дал ему все, что имел, но так и не сумел добиться от него хоть чего-то в ответ! Даже в моменты, когда он давал мне след к своим тайнам, даже бьясь и крича в оргазме в нашей постели, он смотрел на меня этим невыносимым взглядом… родственника! Как будто я трахаюсь с кузеном у деда на каникулах. Ты думаешь, он вернулся сюда, чтобы помочь тебе нарядиться в свадебный фрак?! Новость о твоей скорой женитьбе и стала последним аргументом, чтобы уговорить его, а вовсе не партия в шахматы или карты, как ты громко подумал. И да, я это сделал ради него – не ради тебя! Не думай, что я вернулся, узнав, что ты ходишь каждую неделю на кладбище и препираешься с моим надгробием!  — Я не лучший тебе партнер для подобных откровений, Шерлок, ты же понимаешь! — полыхнул Джон, не сдержавшись и чувствуя подступившую тошноту. — Я слишком заинтересованная сторона, воспринимаю все крайне субъективно и могу лишь попытаться понять твои чувства. Но я не желаю знать ничего про этого твоего второго персонажа. Точно не расслышав Джона, а быть может специально, детектив продолжал комментировать своего любовника, прицельно швыряя в доктора неудобоваримыми подробностями. — Не раз и не два он в ночном бреду просил меня помочь ему не думать. Не вспоминать. И это уже не могло касаться педофильской элиты, с которой мы к тому моменту покончили, поэтому я и полез в его телефон. Увидел его сообщения тебе, откровенные ролики для тебя и сотню неотвеченных на твой номер, а еще не нашел наши с ним хэмпширские фотографии. Зато фотографий с тобой было предостаточно: и ваших с Гарри семейных, и ваши с Джимом… На которых ты всегда в его машине: красный, потный и в чем мать родила! Прогибаешься по ним, как порнозвезда, смотришь в окно или спишь, привалившись на его плечо. А это видео с минетом под мостом… Ты вообще о чем думал? Всего-то проиграл ему в «правда или действие», и Паук ради такого во второй раз вылез на улицу из своего убежища. — Господи, Шерлок, это не то, что ты… — Меня это не тронуло так, как могло бы тронуть любого другого на моем месте, но его кошмары и твое имя в нашей постели… Все зашло слишком далеко. К тому же он оказался причастен к пленению Ирэн Адлер, решив придержать меня для себя и подставив ее. Его игра не заканчивается никогда, я даже иногда думаю, что он нарочно оставил телефон в зоне моего доступа и не стал оригинальничать с паролем. Возможно мое решение вернуть его тебе было его решением, я не знаю. Я надеюсь, что хотя бы во имя всего, что было, он не поступил бы так со мной и не разыграл очередной спектакль. Джон не хотел это слушать. Не собирался оправдываться или жалеть хоть кого-то, включая и себя. Больше нет. — Шерлок, я не отвечаю за то, что ты увидел, когда залез в чужой телефон и тебе это не понравилось! Я однозначно жалею, что связался с Мориарти, это было крайне глупо и ничем хорошим бы не закончилось, я знаю. Просто поверь, я пошел на многое, чтобы избежать этого общения, но далеко не все зависело от меня одного. Он играет не по правилам, бьет по больному и колоссально давит, чтобы получить то, что хочет, а у меня абсолютный иммунодефицит к его чарам, и стоило ему оказаться достаточно близко… Холмс только покачал головой, признавая джонову негибкость и принципиальность, которые всегда в нем уважал.  — Я мог бы помочь ему забыть, это очевидно. Но я не стал. Потому что я знаю тебя как лучшего из людей и знаю, что ты ему никогда не навредишь. А еще я знаю, что тебя невозможно не захотеть и не полюбить – просто оглянись, все поголовно в восторге от доктора Уотсона. Сегодня же я окончательно убедился, что и ты его любишь, иначе бы не избил до полусмерти, когда как меня вполсилы потискал на полу ресторана. Увидимся на Бейкер-стрит. Удаляясь все дальше прочь, он на грани слышимости продолжал чертыхаться: — Это надо же уродиться таким непроходимым тупицей! В этом весь Шерлок. Сильная и жестокая душа, достойная восхищения. Царь-палач, простивший любовнику измену себе-мужчине, но не себе-Государю; близнец-палач, подставившийся за дорогого брата. Друг-палач, глухой к чувствам близких, но рьяно защищающий интересы любимого злодея. Наконец-то, доктору удалось остаться наедине с собственными мыслями и ненавистным, но таким незаменимым сейчас тяжелым алкоголем, наспех притащенным из маркета. Как же хорошо, что ему удалось сразу, прямо сегодня столкнуться лицом к лицу с обеими своими хроническими болячками, что оградило его в ближайшие дни от волнений и тремора конечностей в ожидании неминуемой встречи. Итак, эти двое выжили, а вернее сказать, даже и не думали умирать и по итогу решили быть вместе. Это стало их обоюдным решением – никаким боком не зависящим от чувств или планов Джона – которое он обязан был уважать. Принять. При условии, что ему бы о нем прямо и честно сообщили; условии, которое эти двое бессердечно, преступно, аморально, несправедливо, грубо нарушили, разрушив тем самым любые договоренности и правила между ними. Он не мог злиться на Шерлока, вот при всем притянутом за щеки желании – совсем никак. Слишком сильно его любил и слишком хорошо понимал ограниченность понимания истинным социопатом чувств других людей. Шерлок просто не понимал… почему жертва-мать перед смертью чертит имя своего давно погибшего ребенка; почему лучший друг при встрече, спустя двух лет обмана и пряток, дерется и злится, а не мочится от радости; почему предательство для него невнятный аргумент, чтобы отвергнуть вчерашнего любовника, решившего вернуться. Но Мориарти – это совсем другое дело. О, нееет, он не психопат, не социопат, не сумасшедший и даже, как оказалось, не самоубийца. Даже больше – редкий эмпат, который пошел несколько дальше в своих возможностях: имея талант к «со-чувствию» и «со-переживанию», он из-за сильнейшей зловредности оборачивает выявленную боль человека против него же, что напрочь отбило у него способность любить и жалеть хоть кого-то. Нравственный калека, урод. И хотя он никогда не замахивался на бушующего доктора в ответ, не хватался за пистолет, да даже не стучал водителю угомонить его в пылу ссор, но был тем не менее настоящим садистом: моральным садюгой, который своими кознями и театральщиной внутри Джона живого места не оставил.  Джон Уотсон и сам хорош… так смешно, аж тошно. Ему же с самого начала все внятно говорили, но он не слышал, как помешанный, веря в распроклятый метампсихоз и родственные души! «Центром моей игры всегда был и остается умница Шерлок», — пискляво вещала его услужливая память.  «Мне есть с кем ездить в Хэмпшир», — не унимались нейроны-накопители всего того барахла, что навсегда застряло в его голове. «Это же Шерлок», — голосом третейского судьи сурово припечатало сознание. Все эти отсылки к гению Моцарта («Слишком много нот», бла-бла-бла) и цитаты из «Гамлета» («Бедный Шерлок!») в том вирусном видео из их квартиры, снесшем Уотсону блог – аве, Шерлок Холмс! Монструозный флирт с витиеватыми реверансами, языком веера и цветов. Такому modus operandi, превосходящему по изысканности цель содеянного, любой маньяк обзавидуется. А что же Джон? Тупое животное, сука на все лады, грустное приложение к жопе, одноклеточное безъядерное, эт сетера. Ну и апофеоз откровенности: если Мориарти и захочет с кем-то отношений, то «уж точно не с тобой». В этом-то Паук был предельно честен и говорил, как реально думал, и только дурачку Джонни упорно мерещилось в том некое двойное дно и явная перспектива. Конечно же, выбор Мориарти очевиден, понятен, предсказуем. Л – логика, а давно уже не любовь, романтик ты недобитый. Действительно, с ним не порассуждаешь о комбинаторике Лейбница, зато ежедневно можно услышать бубнеж, что снова закончились бобы и молоко. Он не может определить по вкусу спермы реципиента класс антибиотика, что тот принял накануне, а вот пускать сопли над финалом «Гладиатора» вполне себе горазд. В общем и целом, Мориарти был прав – Джон ему не пара. Самому распоследнему слепо-глухо-тупому праздному зеваке со стороны очевидно, что Холмс монтируется в его жизнь и мерзкий характер идеально: у них схожие интересы, взаимопонимание, перманентная скука, толкающая в новаторские нездоровые идеи; Шерлока не достать подъебками (за которые Джон ломает все пазухи на чужом лице) – он их просто не воспринимает на свой счет; ему не нужна нормальная семья, стабильности он давно предпочел лезвие ножа под ногами… Память нещадно подбрасывала поленьев в топку, напоминая, что Паук всегда обращался с Шерлоком весьма учтиво, с уважением и безграничным вниманием, так как почитал за равного. С Джоном же он ставил себя намного выше и демонстрировал пренебрежение, открыто издевался. Так почему же сейчас Мориарти снова хочет принадлежать простому как два пенни доктору? Когда последнему это больше не нужно. На Джона с ревом неслась, переворачивая и сметая все на своем пути, вторая волна.