метампсихоз

Мориарти дал доктору лишь пару дней передышки, а потом активно начал атаковать его телефон короткими сообщениями, зная, что Джон их сразу же сотрет, не открывая. Его лаконичные: «прости», «тебя не хватает», «поговорим», «вернись», «не делай этого» компактно помещались во всплывающих уведомлениях и поначалу выводили из себя, но потом Джон привык и равнодушно загонял этот мусор в корзину, блокируя очередной номер. Он, наконец, сделал предложение своей девушке и в их жизни началась вся та милая суета с подготовкой к свадьбе, которая всегда предшествует новой главе в жизни каждого человека – становления семьей, когда шутки и мечты вмиг закончились и началась одна сплошная ответственность. Инцидент на пороге клиники как-то замялся – кажется, постаралась Мэри, что-то наплела руководству – его даже не вызвали на ковер. Джон поражался как во всей их с Мориарти некрасивой истории все вдруг стало переворачиваться с ног на голову, в чем, несомненно, было очевидное влияние последнего! Он повернул все так, что теперь Джон начал выглядеть как упрямый, жестокий, бесчувственный ублюдок, всячески отталкивающий раскаявшегося и умоляющего о прощении грешника! Избивает бедолагу прилюдно, не желает выслушать, снова игнорирует его сообщения, прогуливаясь по старым граблям. А ничего, что его на это спровоцировали?! Да это же чистейшая сложноорганизованная манипуляция, подстава, фикция со стороны Паука, чтобы вызвать пересуды близких за спиной, осуждение друга, обескураженно-вымученную поддержку невесты. Как ловко тот подменил злодея в их скатившейся из драмы в трагедию постановке! Только на Джоне это не сработает, даже если Пауку удастся убедить весь мир, что главная тварь тут Джон Уотсон. Упрямый осел Мориарти против твердолобого барана Джона в схватке до последней капли… терпения. Фирменный тотальный игнор от мистера Уотсона уверенно перелистывал недели на календаре. Джон был недоступен. Он не замечал постоянно отсвечивающее теперь неподалеку черное авто, сразу отправлял в мусор посылки от неизвестных отправителей, пристально следил за Мэри, которой пришлось рассказать о своей бисексуальности и предыдущих нездоровых отношениях, покидал помещение или обрывал беседу, если хоть каким-то боком всплывало имя Джеймса Мориарти. До бракосочетания оставалось меньше десятка дней, когда ночное марево беспокойного сна Джона было прервано знакомым щелчком в стекло. За несколько недель до своего инсценированного самоубийства Мориарти повадился посреди ночи будить доктора, швыряя в его окно мелкие камешки, торча недвижным изваянием у входной двери, словно вурдалак, который без приглашения не может переступить порог. Доктор недоумевал и прямо в пижаме, наспех закутанный в плащ, срывался к нему под ледяной дождь, пытался увести внутрь или к машине, но эту нетрезвую статую было просто не сдвинуть. Не разговорить. Тогда Джон просто обнимал его и раскрывал над ними зонт, шепча, что все обязательно наладится, он позаботится о нем, не оставит. Через какое-то время Мориарти отмирал и ронял голову на его плечо, жадно втягивая в легкие успокаивающий запах доктора, наконец высвобождая руки из карманов и крепко фиксируя в них Джона. Настоявшись и надышавшись им, консультант наконец криво усмехался, чмокая доктора в губы и ничего не объясняя удалялся прочь, оставляя растревоженного Джона дрожать под зонтом одного. Ничего хорошего эти ночные визиты не сулили, и тяжелое парализующее предчувствие стремительно расползалось под ребрами. В последний такой визит Джон не выдержал и сказал то, что должен был, о чем боялся не успеть сказать – что любит его так сильно и необратимо, что уже давно наплевал на себя, что боится его потерять и он его сокровище, несмотря ни на что. Что уже давно не злится и за все прощает. Расфокусированный взгляд рассеялся от тумана и два злых зрачка, словно горошины перца, впились в его лицо, разжигаясь яростью. — Как интересно, — процедил Мориарти. — И что же мне с этим делать? — Принять к сведению, — хмыкнул доктор, шлепнув его по щеке и переводя внезапный диалог в легкое, необременительное русло. — И не забывать, что я все так же жду, когда ты наконец придешь и воспользуешься своим ключом, чтобы остаться. Всегда тебя жду. — Не могу, Джонни, не в этой жизни, — точно в болезненной муке промычал Джим, уже во всю его наглаживая и прихватывая губами. — Но кое-что я все же могу, — доверительным шепотом добавил он. — Например, выебать тебя вон в том переулке. Такую роскошную, послушную сучку. Мою. — Он кивнул на закоулок с извечно подбитым фонарем, уже через минуту слабых пререканий уводя Джона под локоть в этот разящий мочой, заливаемый дождем и оживленный скребущимися крысами аппендикс Бейкер-стрит. И снова этот знакомый щелчок, и снова. Он вообще спятил что ли, являться посреди ночи в их уже общий с Мэри дом и так нагло вести себя, будто здесь только его и ждали? Пришлось наскоро одеться, пока безмятежно спящая невеста не проснулась и не обрушилась на него чередой въедливых вопросов; пришлось ретироваться прочь из дома, стремительно пройти мимо Мориарти, миновать его машину и устремиться в маленький сквер неподалеку. — Я предупреждал тебя, но ты меня не понял! — в сердцах выпалил Джон, нервно шагая туда-обратно перед носом Паука. — Не приближайся ко мне, оставь нас в покое, строй или ломай свою собственную жизнь! Мне на тебя плевать! — Оу, как же я соскучился по своей заполярной арктической суке, — осклабился Паук, игнорируя все ревущие сигналы опасности. — Посмотри, у меня аж пар изо рта пошел, так ты меня заморозил, — консультант потирал друг о друга ладони и шумно согревал их действительно клубящимся дыханием; но это же Туманный Альбион, тут и в мае положены заморозки. Он схватил мельтешащего Джона за локоть и развернул к себе, шагая навстречу и очевидно намереваясь поцеловать, что было даже хуже, чем если бы он попытался схватить того за задницу. Все тело ощерилось, не желая и малейшего контакта, но выбора, увы, не было – кулак по отработанной траектории ожидаемо врезался в челюсть и тут же охладил весь пыл негодяя, отпустившего куртку Джона и недовольно трогающего свое лицо, успевшее поотвыкнуть от травм. — Скоро ты у меня на обе ноги захромаешь, — процедил разозленный консультант, явно расслышавши в активно разминаемой челюсти неприятный щелчок. — Прекрасно, — заключил Джон, отворачиваясь. — У тебя редкий талант портить людям Сочельники, свадьбы, жизнь и прочие радостные события. — Всегда пожалуйста! Обращайся, рад помочь! — гавкнул Мориарти. — Ты зря надеешься, что я оставлю тебя в покое. Рано или поздно, малой ли кровью, по-плохому ли, но ты будешь снова со мной. Я не вижу другого исхода для нас и не видел, но попытаться все же стоило. Ну и зачем нам втягивать сюда жизни других людей, Джонни? Тебе же все известно о моей беспринципности, мне никого не жаль. Я пойду на все. Неужели снова хочешь сыграть в это? Я же все равно доберусь до тебя. Совсем обнаглел… Обосраться на два года, строить из себя отвергнутого страдальца, а сейчас разбрасываться угрозами и такое заявлять. Константа. — А теперь слушай сюда, шлюха! — Ну вот, снова сорвался. — Тебе в мою жизнь ходу нет! Ты мне не нужен, и я запрещаю тебе меня трогать! Сколько же я зла познал с тобой – давай-ка посчитаем?! — Уотсон стал демонстративно загибать пальцы. — Унижения, издевательства, отвержение, измена, ложь, обесценивание, давление, провокации, недоверие. И ты серьезно решил, что я снова добровольно соглашусь на это дерьмо? Я сумасшедший по-твоему?! Ты всегда выставлял против меня тысячи шипов, топил в своем яде, душил и рвал на части, только отпускать не хотел. А кому захочется отпустить такого на все согласного терпилу, готового сгладить все углы и поблагодарить за ушат дерьма на голову?! Раньше я мирился с этим, потому что у меня было четкое объяснение нашей зависимости, но теперь я не верю в это! Я два года был сам не свой, оплакивая тебя, пока ты спокойно строил свою жизнь с другим – ты все между нами разрушил!! — Давненько он так не орал. — Ты не для меня. Ты просто больной, ты нелюдь, нéзверь. — Я за всю жизнь не выслушал столько оскорблений, сколько слышу за любое одно общение с тобой, — Мориарти выглядел устало, разбито. — Джон, я прекрасно тебя понимаю и, наверное, все это заслужил, но… моя система сбоит, все стало бессмысленным без тебя. Пожалуйста. — Ты меня со всей своей садо-мазо компанией в рот выебал, сволочь, вынудил слизать с тебя следы ваших оргий! Превратил меня в ничтожество, которое не может ни психотерапевту, ни священнику во всем признаться и помочь простить и тебя и себя! — Однажды ты сказал, что простил меня. — Он что сейчас всхлипнул? — О, тогда я много чего сказал, и где же я теперь? Все обнулилось твоей с Холмсом ложью. Я ничего не забыл и теперь трезво смотрю на прошлое, иллюзий больше не питаю. Но я бы очень хотел простить и забыть, — голос Джона постепенно затухал, злость затягивало серыми песками апатии, после которой, он знал, наступит безразличие, — у меня есть все шансы на это. Пожалуйста, отпусти меня. — Не могу, Джонни, я пытался, но не выходит. Каждую ночь я горю во сне, запертый в тесной комнате. Чувствую за дверью тебя и всякий раз зову, срывая голос, но ты меня не слышишь. И все только хуже и хуже, это так страшно и больно, ведь ты никогда ко мне не придешь. И я не понимаю уже где сон, где явь, потому что горю теперь постоянно. Без тебя. «Успокой его», – всплыли в мозгу последние слова Шерлока. Ведь никто в своем уме не бросается перелаять и перекусать бешенную собаку. Всякий осторожно обходит ее стороной, дальними дорогами. Редкий пожалеет, кинет кость и позволит себя обнюхать. Никто не позовет по имени и не приласкает. Джон притянул Мориарти к себе, обнял и надавил на затылок, вынуждая опустить голову на свое плечо. — Джон, кажется я… тебя… То есть я абсолютно точно… — консультант не справлялся с дыханием и, не выдержав, закашлялся, крепче цепляясь за куртку доктора. — Мэри беременна. Я хочу попробовать. Мне это нужно. — Ну конечно, другого я и не ожидал. Все ружья выстреливают одновременно. И что же мне делать? Почему все вокруг тебя многократно ошибаются и остаются рядом, но только я единственный недостоин второго шанса? — Каждый заслуживает второй шанс, и даже ты… Джим, — Вот ты и произнес снова это имя, клеймившее глупое сердце. Давай, откапывай мертвецов интенсивнее, вновь очеловечивая его, тупая башка. И прыгай в эту яму сам. — Поэтому вернись к Шерлоку, иначе потеряешь единственно подходящего тебе человека, который способен любить, как ни я, ни ты никогда не сможем. — Снова за старый план подложить под меня Шерлока? Он уже дважды не сработал, так что стратег из тебя никудышный. Придумай уже что-то получше и с твоим участием. — Ну… Будем дружить семьями? — Джон не сдержал горький смешок, не отпуская нервно завозившегося консультанта. — Ходить друг к другу в гости? — И пока наши половины возятся на кухне с ужином, мы с тобой будем сотрясать полки с заготовками в подвале? — вдохновенно протянул Мориарти, явно взбудораженный подобным вариантом развития событий. — Ну тогда что ли ждите нас завтра в гости, — тут же получил ладонью по затылку, что не остановило его тихий издевательский смех. Отсмеявшись и теперь напрочь лишенный веселости он продолжил в своем духе, будто вспомнив кто тут бешеная собака: — Так не пойдет, Джонни, мне жаль, — Мориарти отодвинул доктора, отрицательно крутя головой, и с этой своей театральной горечью заколыхался губами, руками, всей позой, точно гигантская ламинария. — Я твой должник, а я всегда плачу по счетам. Поэтому у тебя есть два года, Джон, я не стану тебе мешать, но после… Хорошо запомни все, что я тебе сегодня сказал. Они обменялись долгими взглядами вместо прощания, шаг за шагом Джон отходил все дальше от бездны в сторону родного очага. Ему хотелось бежать со всех ног, не оглядываясь, но теперь он знал, что за его спиной безмолвная бездна будет полыхать в огне и боли – здесь невозможно было придумать компромисс и примирить их страхи и желания между собой. Поэтому Джон заставил себя отвернуться и сорваться с места подальше отсюда.

***

После бракосочетания новообразовавшейся четы Уотсонов Мориарти больше не беспокоил Джона сообщениями, его машина не чернела грузным катафалком на прилежащей к клинике улице, и со временем Джон снова начал забывать. Его захватила бурная семейная жизнь, наполненная правильными человеческими эмоциями: любовью, заботой, доверием, ответственностью, ревностью, терпимостью. Конечно, всякое бывало, но новизна подобного опыта, как семья, особенно на фоне прошлых недоотношений и последующего страшного горя, наводили на мысль, что вот оно – истинное счастье человека, выстраданное место для Джона, которое соберет его снова по частям. Тихая уютная гавань дома, куда хочется возвращаться после выматывающего дня к своему теплому родному человеку, такой светлой и чистой душе, что заставила уверовать в красоту и высшее предназначение сосуществования людей. Джон уже знал этот сценарий, давно нарисовал его в своей голове, не имея подобного в своем детстве – идеальная семья со сладкой размеренной рутиной и умиротворяющим в своей определенности бытом, который бульдозером выгребает хаос из его жизни, поворачивая проклятую энтропию в спять. Не позволяя ему скатиться во мрак и безумие. И что может быть лучше, когда тебя дома любят и ждут? Навсегда. Только тебя. Но все же Мориарти не исчез окончательно из его жизни. У них, страшно сказать, завелась почти традиция видеться в единственном месте, где примиряются даже кровные враги. На похоронах. Время шло, и близкие люди Джона стали один за другим его покидать. Сначала умерла Джудит. Вернее сказать, она решила умереть, как когда-то это сымитировал Мориарти – покончила собой; правда, то был шаг в пустоту из ее апартаментов в высотке из стекла и металла. Закрытый гроб и теплая ладонь Мэри в его руке – это все, что хотел бы запомнить Джон об этом дне, но легкое дуновение среди ясного безветренного дня обдало его лицо треклятым ментолом. Джон с приливом злости осмотрелся по сторонам и увидел вдалеке знакомую фигуру в черном, изображающую случайное присутствие около другой свежей могилы. Шляпа и длинный плащ только подчеркнули его осанку и жесткую линию рта на затемненном лице; он сжимал в руках каскад фиолетовых цветов – цвета самоубийц – что не оставило сомнений, зачем и к кому он явился. Следующей потерей для Джона стала горячо любимая сестра. Она была в очередной завязке, но за две недели до кончины начала жаловаться на боли. И делала она это, естественно, по телефону, как обычно сбежав в другой регион подальше от прошлого, чтобы выстроить новые отношения. Джон разрывался между звонками сестры, которую настоятельно просил вернуться или хотя бы посетить местную клинику, и заботой о глубоко беременной жене, измученной гистационном диабетом и поздним токсикозом. А потом неожиданно позвонила подружка Гарри и сказала, что та в больнице со слишком поздно диагностированным циррозом печени. Пока Джон перелетами и пересадками добирался до североирландского Белфаста, его сестра скоропостижно скончалась, даже на пороге смерти не избежав мучений. Это страшно подкосило его и, если бы не Мэри, он бы снова с головой ушел в депрессию, которая никуда и не уходила, а просто выжидательно застыла в дверях. На маленьком сельском кладбище, где покоились их родители и вся близкая родня, он снова увидел Мориарти. Тот неподвижно стоял на холме поодаль с охапкой белых цветов, символизирующих невинную душу, и под своим глубоким черным зонтом походил на королевскую кобру с раздутым капюшоном. Джон не злился, ведь когда-то его погибший Джим нравился Гарри, а эта нежданно явившаяся тварь невольно напоминала о тех беспечных временах, когда сестра была в порядке и даже пыталась держаться старшей в их семье. Потом Мориарти напомнил о себе, когда Мэри суетливой горлицей ворковала над колыбелью новорожденной Розамунд Генриеттой Уотсон и перебирала в руках изящные кружевные наряды. Вернувшийся с работы Джон невольно залюбовался в дверях, но когда ему в глаза бросилась черная коробка у ног жены, тотчас потребовал собрать все содержимое назад и, несмотря на ярые протесты жены, выбросил подарок от анонимного отправителя. В мусорный контейнер также полетел нежно-розовый букет с черной поздравительной карточкой внутри, горделиво благоухавший на доброй половине детской – ничему, что имело бы отношение к Мориарти, в его доме было не место. Эти противные, ненавистные, треклятые розовые цветы… В следующий раз он увидел их в руках Мориарти, когда хоронили Мэри. Рози едва исполнился год, когда его супруга поймала шальную пулю, закрыв собой грудь Шерлока Холмса. Когда траурная процессия разошлась, оставив Джона один на один со свежей могилой жены, он обнял себя руками и наконец-то позволил себе расцепить челюсти и дать волю слезам. Заморосил мелкий дождь и совсем близко послышался шорох гравия под неспешными шагами. Мориарти спустился из своего уже привычного укрытия под деревом на холме и встал рядом с доктором. Он присел и положил поверх вороха цветов свои плакучие розовые глицинии, как символ женственности и нежной привязанности. Захватил горсть земли и смотрел, как зарядивший не на шутку дождь смывает серые комки грязи с белой ладони, снова возвращая землю к земле. Прах к праху. Не оставив даже следа. Но малышка Мэри успела оставить свой след в своей прелестной дочери и огромной дыре в груди Джона, так быстро покинув его и не забыв на прощанье признаться в своей большой лжи. Морстен была человеком Мориарти и как бы ни любила доктора, она вошла в его жизнь и ненадолго в ней осталась, пряча за пазухой свое особое задание – дать Джону то, в чем он так нуждался и чего воистину заслуживал. Помочь ему забыть дорогое Начальство. — Пожалуйста, скажи, что не имеешь к этому отношения. Что не причастен ни к одной из смертей моих близких, — доктору непросто давались слова и мысли путались, лавинами набегая и погребая друг друга; но главная страшная мысль все никак не покидала его воспаленное сознание. Если Мориарти что-то сделал, то это полностью вина Джона, приманившего голодного волка на поляну с мирно пасущимися божьими агнцами. — Второй год на исходе, Джон, — Паук распрямился и шагнул за его спину, осторожно обнял его свободной рукой, второй укрыв под зонтом-капюшоном от дождя. — И что потом? У меня остались только дочь и Шерлок. Избавишься и от них тоже? Тогда тебе уж точно никто не будет помехой, правда? — Джон резко развернулся и оттолкнул его, впадая в агонию. — Тогда у меня останешься лишь ты, да?! — Я знаю, что ты обо мне не лучшего мнения, Джонни, но это слишком даже для меня, не находишь? — Он выглядел измученным, даже больным с залегшими под глазами тенями, складками горечи у рта и бледной полоской пересохших губ на прибавившем годá лице. — Когда-то ты назвал бы это судьбой, которая все делает за нас. Мне, правда, искренне жаль. — Если с ними что-то случится, клянусь, я… Джон не договорил и ринулся прочь, подальше от этого страшного человека и места, где он снова потерял свою семью.

***

Раньше, годы назад Джон искренне верил, что хуже события, чем потеря Джима и Шерлока, быть уже не может; она виделась ему самым страшным потрясением, брошенным судьбой в качестве расплаты за прошлые грехи. Но потеря любимой жены, раннее вдовство, пустая квартира и отсутствие уже привычных ритуалов, навроде утреннего поцелуя перед работой или звуков тихого пения в детской – все это сделало дальнейшее существование монохромным и до тошноты бессмысленным, снова укрывая его плечи колючим тяжелым одеялом депрессии. Одно дело потерять то, чего ты страстно хотел, к чему очень стремился, но так и не получил, проиграв; и совсем другое – то, чем безраздельно владел, считал своим и сам искренне принадлежал. Очень поддержали друзья, помощь Молли с ребенком, которая без лишних разговоров просто забрала Рози к себе, не имела цены. Джон знал, он уже это не раз проходил – нужно время для скорби, которая купирует любые иные попытки нормально функционировать, а после, недели и месяцы погодя, станет привычно, психика начнет самообороняться и притупит боль смирением, придумав ей высший смысл. Единственно его трогала и не давала полноправно отдаться скорби постоянно свербящая мысль: «Ребенок. Что будет с дочкой? Как там Рози? Малыш ничего не понимает, где мама, где папа… Мама больше не придет, детская душа такое тонко чувствует. Но почему не приходит отец?..» Это вынуждало шевелиться в постели, умывать лицо, съесть что-нибудь, принимать звонки от Молли. Это жутко сокращало положенные ему на сожаления и самобичевания сроки, с мясом вырывало из безвременья и небытия в реальный грязный мир, принуждая придать себе привычную социуму форму и начать снова делать, что должно. Все закончилось в одно утро, недели, а может и месяцы спустя, когда в свете рано взошедшего солнца оглушающе громко разошлись зарянки в розовом кусте под окном. Джон как-то стремительно подобрался с постели, быстро избавился в ванной комнате от бороды и покидал в сумку вещи из шкафа. Он снова возвращался на Бейкер-стрит, в свою тесную квартирку на третьем этаже и в свою по-новому переосмысленную старую жизнь. Возвращение доктора Уотсона на Бейкер-стрит было горячо и сердечно принято всеми домочадцами и друзьями, устроившими по такому случаю вечер памяти почившей миссис Уотсон. Шерлок ошивался рядом, чуть ли не увязываясь за ним в уборную, приобнимал и сыпал непривычно мягкими остротами по поводу длины его волос и худобы; миссис Хадсон и Молли весь день готовили лучшие блюда, будто бы нагрянуло Рождество, инспектор полиции Лестрейд вовремя сменял памятные видео на проекторе, малышка Рози во всю ревела, ни в какую не желая идти к отцу на руки и призывая Хупер всхлипами: «Мама!». Когда все наконец разошлись и блаженная тишина разлилась по окутанному темнотой дому, Джон опустился в свое новое любимое кресло у камина и сконцентрировался на моменте. Ему было спокойно. Да, спокойно и… ощущалось много-много пространства со всех сторон. У него больше не было пути, поэтому шаг что влево, что вправо, разворот или прыжок на месте были ни правильны и ни ошибочны. Он мог бы отринуть все планы и просто плыть по течению, на автомате выполняя необходимое, доверившись жизни, куда б она его не прибила; а мог бы снова попытаться: снова зажелать, снова начать сначала, приняться разгребать хаос вокруг, строить и восстанавливать свой мир, точно бравый неустанный муравей из стеклянной коробки доктора Менгеле. Все ведь не так плохо. У него все еще есть семья, лучший друг рядом, нуждающиеся в нем пациенты, руки-ноги целы и прорва свободного времени заниматься тем, что так доставляло и наполняло раньше – расследования и блоггерство, теперь же добавилось и отцовство. Ведь все могло быть гораздо хуже.