метампсихоз

Будни потянулись точно бы стеной однообразных печатных букв из-под нервных пальцев стенографистки. Джон маялся, его накрывало, он все никак не мог втиснуться в тот свой старый образ жизни и интересов, что составляли его жизнь «до». Нет, со стороны его восстановление как социальной единицы выглядело бодро, включенно, позитивно.  Он постарался придать себе ускорение бытовой суетой: переехал в малую спальню, а большую и светлую стал кропотливо переделывать в детскую, вставлял вместо скучного прозрачного стекла витражное, чтобы рассвет встречал малышку Рози парящими по стенам бабочками и колибри, расцветал на паркете экзотическими цветами; содрал всю мрачную прошловековую ткань и деревянные рейки со стен, после чего под кистями и валиком комната заиграла нежно-лимонным и мятным, по потолку поплыли перья и барашки июльских облаков, а ночью на нем люминесцентно зажигались созвездия Лебедя и Лиры. Вся мебель из прошлого дома не помещалась своими громоздкими габаритами, и в половину не использованная функционально, но столь необходимая для психологического довольства пары, впервые ставшей родителями. Джон решил оставить все это грузное и далеко не дешевое наследие в доме Молли для их с мужем будущего потомства, а сам обошёлся простыми деревянными и неокрашенными кроватью, шкафом и парой полок, все остальное пространство заполнив подушками, вигвамом и кукольным домом, который еще во время беременности смастерила жена.  Все в их новом жилище было готово ко встрече и терпеливо ждало маленькую хозяйку. Ждало, когда ее отец наконец соберет себя в кулак и решится вернуть ребенка домой, раз уж так или иначе домой вернулся он сам. С работой было сложнее. Доктор был участлив и предельно внимателен к проблеме каждого пациента, но до трясущихся рук взволнован вероятностью что-то проглядеть, не свести очевидное в правильный диагноз и погубить еще чью-то жизнь, в чем у него обнаружился небывалый «талант».  Приходилось брать распечатки анализов на дом, перепроверять себя же вечерами, обращаться за вторым мнением к коллегам. Это недоверие к себе, боязнь навредить и без того пострадавшим людям заключило его сердце в вибрирующий улей диких ос, остервенело жалящих чужеродный объект в попытке исторгнуть его из нутра своего жилища. На работе его излишняя суетливость в принятии элементарных решений, отсутствие привычных инициатив на летучках, лубочное общение с коллегами по типу: «Здрасьте, отъебитесь, приятного вечера» не остались не замеченными у руководства, и его настойчиво попросили пройти курс психотерапии. Джон психотерапевта нашел, но постоянно откладывал и отменял встречи, и близко не желая открывать душу рандомному человеку на зарплате. Шерлок и так делал для него многое, но заикнись Джон с ним про личное, как тот резко превращался в пиар-менеджера Мориарти, и тот с маракасами и цимбалами представлялся в устах детектива как панацея от всех джоновых невзгод и дурных мыслей. Иногда помогал алкоголь, но не сказать, чтобы он гарантировано справлялся, да и дурные гены, младенец, что вот-вот снова окажется в доме… Все это маячило красным, призывая не вступать на скользкий шаткий путь.  В какой-то момент доктор понял, что ему нужен выхлоп. Нечто вроде знатной драки либо жесткого секса, что можно было бы гарантировано получить даже и в качестве комбо, прогуляйся он в известных злачных задворках Лондона и пристань к любой тамошней группировке с будничными вопросами.  Но все решилось гораздо проще, когда взгляд выходящего из Бартса и уже готового на все великого стратега Уотсона упёрся в знакомый черный авто аккурат напротив входа. Мориарти, по обыкновению, был в курсе не только всех событий его жизни, но и всех его мыслей, желаний – более уместного момента для своего внезапного появления было и не выгадать. Уж кто-кто, а Паук как никто другой всегда гарантировано и без малейших усилий провоцировал доктора на подраться или потрахаться, а потому нарисовался сейчас абсолютно к месту. Пришелся ко двору, так сказать. Точка Джим. Самая эрогенная и самая болевая точка на теле Джона. Доктор не дал себе и минуты на рефлексию, быстро зашагав к его машине, почти переходя на бег и точно бы боясь передумать. Когда дверь за ним захлопнулась и он поймал на себе спокойный внимательный взгляд Паука, Джон уже было засомневался, а может зря он это затеял. Левая бровь Мориарти заинтересованно поползла вверх: — Привет? — Угу, — взгляд Джона лишь скользнул по лицу консультанта, будто бы тот блаженный или неприкасаемый, на разглядывание которого отныне действует нравственный запрет. Люди часто не могут прямо смотреть в глаза своим собратьям, которых не принимают, кто утратил вотум доверия, за кого теперь стыдно, кого не хочешь замечать или признавать нормальным, равным себе. — Не похоже, чтобы ты созрел для серьезного разговора, — Паук хмурился, но глаза его масляно мерцали от осознания, что золотая рыбка-таки сама приплыла в его сеть. — Или?  — Мне не до разговоров, — сухо бросил Джон и достал из-за пазухи фляжку. Рука мелко затряслась, как у махрового алкоголика, и часть адского пойла забрызгала ему брюки, вызвав отборные чертыхания. Сегодня был один из тех мерзких дней, что, едва начавшись, побуждал завершиться пулей в висок. Спустя пару громких живительных глотков Джон чуть осоловело и заторможено уставился на красиво выпуклые губы Мориарти, ярко представив, как из них выходит его член, а теплая мятная слюна медленно растягивается вдоль ствола. — Да, вижу, — Мориарти склонил голову вправо с легкой улыбкой и постучал в запертую перегородку водителя; авто мягко тронулось в путь. Паук скинул пиджак и потянулся к лицу доктора, его рука огладила шею и скользнула на затылок, притягивая к себе, веки затрепетали и прикрылись в преддверии поцелуя. Тут-то Джон и залепил ему звучную пощечину. — Давай только без этого, ладно? — раздраженно выдал Джон, занявшись его ширинкой и недобро косясь на слишком уж близко маячащее рядом лицо консультанта. — Так, понятно, — вздохнул Паук, и его пальцы быстро забегали по пуговицам собственной рубашки, позволяя жадным рукам доктора скользнуть внутрь, разворачивать себя точно из подарочной упаковки. — Подожди, Джонни, немного терпения. Прояви Уотсон сейчас терпение, так его запал быстро закончится и придется совсем скоро вновь проходить эту пытку желанием и поиском пути для его удовлетворения. А в эту машину он во второй раз уже не сядет. — Скажи, чего ты хочешь, Джонни? Мне нужно понимать, чтобы не навредить тебе. Сейчас я впервые обескуражен, ты меня запутал, — консультант быстро переводил глаза с настойчиво хозяйничащих на себе рук на изможденное лицо и как-будто затравленный взгляд доктора. — Хочу тебя трахнуть, — сухие губы доктора выдавали лишь хриплый шепот. — Но едва ли смогу. Поэтому ты должен сделать это со мной, только молча, без разговоров. А еще быстро и без соплей – у меня мало времени и тело вот-вот скрутит в нервный ком. — Я могу выпороть тебя, это сработает еще эффективнее, — не сдавался Паук, наверняка не так представляя себе их первый за долгое время секс. Видать, нафантазировал себе всякого: для начала, эпичное примирение, громкие слова и проекты совместного будущего, ну а уж потом можно и жадно лобызаться на фоне заката. Однако Джон был куда более прагматичен, космически далекий от примирения, слов и планов, если они касались Мориарти. — Ты не будешь меня ни пороть, ни связывать, ни делать какую-то другую свою извращенскую хуйню. И про «молча» я не шучу. — Иначе отрежешь себе палец? Звучит как угроза в традициях ирландского кино. Еще минуту, мы почти приехали, — тут же перестроившийся под ситуацию Паук удерживал и целовал его руки, слегка шершавые от мороза и антисептика. Джон не понял и заозирался: под колесами тихо зашуршал гравий, вокруг на стриженных туях и кипарисах мерцали огоньки, а в конце подъездной дорожки затаился длинный невысокий отель с вывеской «Хилтон» на центральной лужайке. Уотсон отрицательно замотал головой и начал скатываться в истерику: — И какого черта это значит? Ты что, серьезно? Когда я был весь для тебя, да ты даже просто выйти наружу со мной не желал! А что же теперь изменилось? Я все такой же «заурядный», «душный» и «агрессивный» Джон – так какого хрена?! Пф, у нас что, свидание? С хуя ли? Знаешь, иди в жопу со своими запоздалыми ухаживаниями! Я никуда с тобой не пойду! Еби здесь или я сейчас же уйду! Паук ошалело покачал головой, явно оценив, как легко Джона срывает в его обществе, как болезненно легко отходит и кровит под его ногтем застарелая короста обид доктора. — Джон, не надо, послушай уже меня. — С такой интонацией переговариваются с террористом в самолете? — Признаю, я был не прав и это еще мягко сказано.  — О-о, — на лице доктора проступило мучительное раздражение, он снова, как и годами ранее на этом же самом месте, начал до красноты тереть свой лоб, — Господи, избавь меня от каких-либо объяснений, ремарок и переводов с марсианского! Мне уже давно не интересно. — С первого и до последнего дня рядом с тобой я мечтал… — Паук и не думал униматься, пришлось вслушиваться в его никому больше не нужные слова, — избавиться от тебя. Все отвергал между нами, малейшее сближение, пытался выпутаться из западни, неизбежно скатываясь в эту пропасть жизненной потребности в тебе. Ты заменил мне кислород, погрузил в состояние между «пиздец» и «никак», когда мы были не вместе, и я возненавидел нас обоих из-за этой зависимости. Я не желал стать жертвой этих отношений и сделал ею тебя. Хотел, чтобы ты меня так же возненавидел и сам сбежал, разорвал все, потому что я был не в силах. Но ты, черт подери, не уходил! И не скажу, чтобы я старался нарочно ударить тебя побольнее, мне это почти ничего не стоило, и ты был прав – я действительно такой. Эгоцентричный, жестокий, ненормальный. Я не планировал проживать последние пять лет, но ты перебил мне весь блядский настрой! Забил мне трехочковый этой своей волей к жизни и несгибаемостью. Сколько тебя судьба ни била, сколько я тебе ни добавлял, ты всегда отряхивался и шел дальше. Джонни, это так заражает. Это вдохновляет. — И это вдохновило тебя вместо самоубийства выбрать жизнь с Холмсом? Теперь-то я пиздец как горжусь своим примером воли к жизни! — гаркнул доктор, впрочем моментально отходя, словно море в отлив. — Стоп, нет, не то. Я, правда, очень счастлив, что вы оба живы при любых раскладах, но… Можно мы просто продолжим? Входим в положение кого угодно и старательно кладём на себя хуй во всех плоскостях, пешечка Джонни. Не меняется. — Это было моим решением, рациональным и единственно верным тогда. Но ничего не вышло, как я и предвидел. Там... все мертвое, я просто попал в свой персональный ад. Кино, в котором все на своих местах, как я того хотел, только твой текст читает кто-то другой, с которым нет никакой химии и мне неоткуда ее взять. И вот уже наше кино провалилось в прокате из-за неудачного каста. Ты точно приворожил меня, да я бы ни с кем уже не смог, попробовав тебя. — Хорошо, — вымученно кивнул доктор. — Хорошо, ладно. Я просил без разговоров, но ты упрямо гнёшь свое. Это ничего, я давно привык к твоей манере идти наперекор. Просто выясним нашу главную на сейчас проблему: ты меня трахнешь или..? Или мне придумать план «Б» и распрощаемся? — Что ж, — Паук был явно выбит из колеи тем, что его не услышали, поэтому несколько устало и пристально обвел глазами доктора и вынес вердикт. — Для меня очевидно, что твое тело перенапряжено и не готово к вторжению, особенно через четыре года перерыва и в условиях тотального недоверия ко мне. Но я тебя не то что трахну, я тебя зверски выебу, так, что ты связки сорвешь, умоляя остановиться. Потому что не хочу, чтобы у моего белобрысого засранца снова были планы, в которых нет меня.

***

— Джонни, что? — взмыленный Паук за спиной попытался развернуть лицо доктора к себе и поймать его взгляд, сжав в руках его член: лицо было недовольное, а член полуживым. — Заканчивай это, — на грани подступающего раздражения хрипло выдал доктор, у которого внутри уже пекло, а член все никак не справлялся с гравитацией. Ему давно не двадцать для таких диких скачек и секс-марафонов, а тело явно отвыкло от долбежки в зад. Собственно и в прошлом доставляло и уносило его преимущественно от осознания, кому он дает, с кем он соединен, кому он принадлежит, а не от сомнительной техники однополого секса. Он больше не чувствует ту связь. Он ему не доверяет. И то твердеющий, то падающий предатель между ног тому красноречивое подтверждение. Что ж, раз секс не получился, видно, придется ему подраться, но, конечно же, не с этим паучьим чучелом, которое даже лицо руками не прикрывает от удара. — Да что не так?! — рявкнул Мориарти. — Меня сейчас удар хватит после двух лет аскезы и целибата! — Закругляйся, сказал тебе, я все равно не кончу. У меня есть проблемы, и даже ты тут ничем не поможешь. Очередная глупая затея! — Объятья Джона стремительно перерастали в борьбу. — Твоя проблема только в твоей голове, — зашипел раздраконенный Мориарти, сбрасывая его с себя на пассажирское сиденье. — Нет уж, ты у меня, блядь, кончишь! Перевозбужденный до багрового цвета Мориарти дёрнул невидимый рычаг под креслом. У его ног показался небольшой отсек, забитый всякой тематической атрибутикой, из которого он вытащил черный полиэтиленовый чехол и связку пластиковых стяжек. — Будничный набор для извращенца в аскезе, — хмыкнул вздрагивающий от перенапряжения доктор. — Это на всякий случай, Джонни, который наступил вот в этот самый момент, — со знанием дела заявил бывший консультант. — У нас в деревне жил поп неебучий, но яйца носил – на всякий случай, — Джон горазд просто сыпать прибаутками да потешками, когда пиздец тычется в кончик носа.  — И как давно у тебя проблема с эрекцией? Началось со смертью Мэри, я полагаю? Иначе бы она не залетела еще до вашей свадьбы, да и вряд ли бы такая горячая штучка согласилась выйти за отставного военного с потрясающе мягким характером и хуем, — Мориарти снова затянул доктора на свои колени и лениво стал потираться каменным стояком о его вялого предателя, стянул измочаленный презерватив, который и так уже собрался гармошкой и норовил потеряться в докторе. — Это не твоего ума дело, — устало выдохнул Джон, но неожиданно продолжил. — Звоночки были несколько раньше, но, черт с ним, пусть будет «со смертью Мэри». То есть со смертью наемницы из группировки А.Г.Р.А. Розамунд Мэри. То есть бывшего агента ЦРУ. То есть твоей снайперши, которую ты мне подослал для ноги пораздвигать и пошпионить за мной. Это началось, когда его пара трагически погибла и ему вообще никто не был нужен. Это повторилось, когда он созрел до случайной интрижки с чужим посторонним человеком и обнаружил себя задыхающимся от бронхоспазма, в собственной блевотине и в пустом номере отеля. И да, член был скукожен и напуган – наверняка бы вообще спрятался внутрь, если бы смог. И это прекратилось, когда он стал встречаться с Мэри, хотя порой проблемы все же были. Но это снова его настигло в полную силу, когда Паук с Холмсом оказались живее всех живых и парой. И это победило, когда он узнал, что собственная жена многократно убивала людей, а добивалась его внимания исключительно по паучьей наводке. Ложь и предательство усугубило его давнюю проблему с доверием, чего член не пережил. Так получается? — Не совсем так, Джонни, — Паук начал загоняться, видимо заразившись этой противной чертой от доктора, что, впрочем, не отвлекло его от черного мешка, который он уверенно прилаживал на его макушку. — Морстен и правда повелась на тебя, и только потом у меня возникла та идея подарить тебе нормальную семью, которую я не смог бы дать.  — Какая прелесть, а я-то свинья неблагодарная! Меня же всем обеспечили, как надоевшую опороченную деву, как достоевскую Настасью Филипповну приданным! Подсунул мне фертильную самку из числа своих головорезов, швырнул в лицо ключ от своего борделя на озере! Для полного счастья не хватило только тачки с наклейкой «Осторожно, инвалид-мудило!». Да ты даже, сволочь, не попытался стать мне семьей!!! — ледяная сука размером с Перито-Морено с треском откалывалась гигантскими кусками, уходящими под воду и вызывающими большую волну в Канагаве. — Ты ментальный инвалид и психованный симулянт, не прибедняйся. Если не заметил, то я уже почти два года терпеливо жду, чтобы все между нами исправить. А ожидание, помноженное на боль, Джонни, приравнивается к вечности. Возразить он Джону не дал, рывком натянув на него мешок и мастерски заломив тому руки за спину, которые тут же зафиксировал стяжкой.  — Ты знаешь, мой сладкий, сколько в среднем неподготовленный человек может протянуть без воздуха? Около двух минут, плюс-минус. Ты, бесспорно, тренированный солдат, но, увы, склонен к паникам и не успел сделать глубокий вдох, поэтому в твоём распоряжении все те же две минуты. Джон громко замычал какие-то матерные угрозы, когда его шею под кадыком сдавила стяжка, и он больше не смог сделать вдох. Он вылупился на Паука сквозь плотный темный полиэтилен, очевидно приноравливаясь саданусь того лбом в многострадальный нос. — Ты себе не помогаешь, пупсик, постарайся молчать и не дёргаться. У тебя две минуты, Джонни. Кончи или умри. Тут Паук подхватил Джона под бедра, приняв его вес на локтевые сгибы, и раскрыл в стороны как препарированную лягушку, снова натягивая доктора на член лицом к себе. Его руки оказались неожиданно сильны и спокойно управлялись с тяжелым мужским телом. — Это начало асфиксии. Яркие картинки, головокружение, страх, перетекающий в эйфорию. Попробуй абстрагироваться и положи голову на мое плечо, Джонни, я все сделаю сам, — по ту сторону непроницаемой пленки голос Паука звучал точно из неисправной трубки уличного телефонного аппарата, с шипящими помехами и в отдалении. Джон пытался до него докричаться, сказать, что ему такие эксперименты с дыханием категорически запрещены и могут быть чреваты последствиями. Но его рот просто бессильно хрипел, лишая легкие остатков кислорода. Что, если это снова произойдет?.. Если он провалится в закоулки своего бессознательного и словит очередной эпилептический приступ, то в этот раз ему может не повезти и он нелепо отойдет в мир иной с членом в заднице. Поначалу их внезапное повторное соитие воспринималось телом как средневековая пытка расплавленным свинцом, но в полуотключке, от стремительного напора в предельно раскрытой позе, под аккомпанемент мориартьевских «в тебе как в море Лаптевых» и «вечная сучья мерзлота» Джона моментально накрыло чудовищным по силе возбуждением, потом затрясло, вышибая из тела обильный пот и предэякулят, и наконец выломило в несколько мощных толчков на чуть вогнутую голую грудь и живот консультанта. Паук мучительно застонал, пойманный за член в тиски сжимающегося кончающего доктора и наконец-то позволил себе опустошиться следом, что не принесло ему и толики удовольствия, а только лишь болезненное облегчение. Загнанно дыша, консультант освободил голову доктора от повлажневшего чехла и слегка пошлёпал того по щекам. Джон вспомнил, что уже можно дышать, и от напора кислорода, накачиваемого легкими, надсадно закашлялся, выдавив единственно уместное сейчас: «Бляядь». Паук вцепился в его лицо, тяжело дышал и победно улыбался, прикрывая глаза и касаясь губами лба и век пережившего десятибальный шторм доктора. Доминантная натура побуждала приласкать, успокоить и позаботиться о рассредоточенном и уязвимом сейчас партнёре, хотя произошедшее мало походило на сессию и никаких договоренностей между ними не прозвучало. Презирающий принуждение консультант с Джоном в очередной раз переступил через собственные убеждения. — У нас получилось, Джонни. У нас может получиться вообще все, ты же понимаешь, чувствуешь то же, что и я. Но доктор зло дышал сквозь зубы и вовсе не разделял ликования Паука. Его продолжало колотить будто бы от страха или подступающего нервного срыва; он поспешно сполз со скользкого разморенного любовника и стал зарываться и заворачиваться в свои безликие шмотки. — Я так и знал, что это все ты, — бросил он на прощание. — Дело всегда было в тебе. Твоя вина и только твоя. — Mea culpa, — как завороженный пробормотал Мориарти, пробуя на вкус и перекатывая эту мысль по языку. — Mea maxima culpa. Устремляясь со всех ног прочь от машины консультанта, Джон не мог думать больше ни о чем, кроме картины, что открылась перед ним, когда он балансировал в полусознании от асфиксии. Все было в огне. В столпах взмывающего в ночное небо пламени перед ним возникло почерневшее от сажи и залитое кровью будто бы знакомое лицо. Черные злые глаза напротив опасно мерцали, а перекошенный от боли и ненависти рот отчетливо рычал ему страшные слова на давно вымершем языке, но все же абсолютно понятном Джону. Где-то в самом начале существования человечества. Эры тому назад. Бесчеловечно, дико, неведомо за какие прегрешения, но абсолютно искренне и осознавая последствия. Его человек отрекся от него. Его пара прокляла его.

***

Господи, да что он ему сделал?! Вырезал и сжег его деревню? Изнасиловал мать? Осквернил курган с погребённым родовым племенем? Обольстил, а после предал врагам? Джон этого никогда не узнает, но что бы там ни было, тот «первоначальный Джим» не был вправе так поступать. Слова проклятья – это запретные слова, которыми никого уже не вернуть к жизни, не возродить из пепла. Его партнер, сам того не желая, запер их обоих в ловушке, ведь прокляв тогдашнего Джона, тот проклял и самого себя. Самое страшное проклятье, которое может заслужить человек, безусловно, материнское. Ничто не срабатывает так чисто и необратимо, как слова самого близкого существа для каждого из людей, разрывая в клочья наши защиты Всевышнего, все уровни ауры и даже блоки неверия и рационализации. Но если мыслить ненавистными категориями многократных перерождений, то мать у нас всегда новая, каждый раз это другая условно незнакомая душа, и сила ее слова распространяется на одну-единственную теперешнюю жизнь. А вот проклятье твоей половины, дарованной тебе со времен анналов мироздания, вещь куда более серьезная и не признающая в принципе четвертое измерение Вселенной, где вектор времени играет хоть какую-то роль. То есть ты в бесконечном долгу перед этим отрекшимся от тебя существом, и тащишь этот свой долг перед ним из жизни в жизнь. А значит, как бы Мориарти ни метался, ни терзался, ни уверял о чувствах и смирении перед судьбой в лице Джона, у них никогда не было шанса на совместность: обстоятельства или собственная несговорчивость и противостояние не позволят им сосуществовать рядом. А теперь уж и подавно нет, потому что Джон больше не хочет присутствия Мориарти в своей жизни. Остается только для полного счастья и ему проклясть Паука, чтобы их окончательно размотало, оторвало друг от друга и навечно сделало непримиримыми врагами. Отречься от него Джон уже многократно успел, как и проявлять насилие, добивать игнорированием – так что полдела уже сделано, мистер Всеобщий Любимец. Почему-то до слез стало жаль их обоих, будто они давно погибли, и сейчас просто повторяют разные вариации своей гибели, потому что не заслужили покой. Еще там, на ступенях клиники Бартса, с которых Джон его швырнул, эти непоправимые слова проклятий так и вертелись на языке, но мерзкое чувство дежавю вовремя придержало его язык. Господи, ну до чего же они дошли?! Ну почему этот упрямец не принимает Шерлока, посланного ему «исцеляющей заменой», наверняка под его же собственный заказ? Снова и снова, жизнь за жизнью, Паук только тем и занимается, что одной рукой ранит и отталкивает Джона, а другой силится удержать, вцепившись мертвой хваткой. Если бы Мориарти успокоился, если бы навсегда оставил его, это бы снова причинило ему боль, но Джон смог бы жить дальше без него. Собственно, жизнь и без того пронизана перманентной болью, к которой он уже давно привык: ночами – взрывами все еще полыхающей в нем войны, днями — сначала погасшим взглядом Гарри, ведь ни для нее, ни для Джона понятия прошлое в принципе не существовало, а было бесконечно повторяющееся сейчас, которое ни одну мерзость не архивировало в память, не покрывала ретушью или патиной за давностью лет. Когда ее не стало, а потом и Мэри, это даровало ему качественно новые оттенки боли, ведь смерть грубо и безвозвратно лишает человека надежды. В передышках от этих мыслей, снов и воспоминаний возвращать доктора к боли начинала его ноющая нога. Мориарти просто пополнил его коллекцию боли. Не смертельно. Единственное, чего так и не осмыслил Джон: как его уничтоженный, преданный им и доведенный до отречения партнер, который из жизни в жизнь был положительным героем со светлой душой, превратился в такого вот Мориарти? И почему Джон больше не главная мразь в эфире, особенно памятуя о зверствах доктора Менгеле? Если пораскинуть мозгами, то Басманов ведь тоже был той еще тварью, но покаялся во всем перед смертью и переродился в прекрасного Адама. Скуратов же жил как пёс и сдох себе под стать, ни о ком не пролив и слезинки, убил свою пару – и вот, пожалуйста, вернулся в ипостаси Доктора Смерть. Мученически погибший Адам был возвращен с того света руками злого гения Менгеле и снова родился хорошим человеком, его названным сыном. Но все пошло не так, и «новый Адам» превратился в отцеубийцу – это страшный грех, который ему не простили, пусть даже он, введенный в заблуждение, сам чуть было не погиб, избавил мир от ублюдка и, в общем-то, утопил самоубийцу. Так и появился деформированный во всех смыслах Мориарти, а в пару ему родился условно нормальный Джон, ведь доктор Менгеле формально был убит, списан как мученик, а значит, часть грехов ему простили. Только жить нормально ему – теперь уже Джону Уотсону – все равно не дадут, отсюда сиротство, война, вдовство и невменяемый партнер. Его психотерапевт – земля ей пухом – говорила об уроках, что он должен усвоить из своих перипетий, центральным лицом которых был Джеймс Мориарти. Вот с этим у Джона было совсем плохо. Он и так делал все, что можно и нельзя, чтобы остаться с Мориарти; и даже когда он в ярости требовал или в бессилии умолял того оставить его, это никогда не было его истинным желанием, а только лишь усталостью и сиюминутной готовностью сдаться. Джон не понимал своих уроков. Он хорошо понимал лишь одно – Джим его персональное Проклятье.