метампсихоз

— Это что сейчас было? — устало пробормотал Мориарти, провожая глазами удаляющуюся фигуру Джона. Снова вспомнилась его так же извечно убегавшая норовистая сестра, которая в их последнюю встречу в госпитале Белфаста сплюнула ему на ботинки и послала по известному адресу. Распухшая и пожелтевшая умирающая Гарри отказалась от его предложения помощи с донорской печенью, кляла по чем свет стоит и нарекла бессердечным мудаком. А потом попросила присмотреть за братом, даже если тот больше ему не нужен. Джим пообещал. И вот сейчас он позволяет ему уйти в состоянии почти что нервного срыва. Не успокоив, не настояв на номере отеля, нормальной постели, совместной ванны, ужина. Не попросив прощения, не позвав в свою жизнь. Да просто не подбросив на Бейкер-стрит. Одно сплошное фатальное «не». На периферии сознания мелькнула и тут же погасла мысль, что он никогда никого не догоняет, но вот Джим уже стоит обеими ногами на бетоне подземной  парковки «Хилтона», на которой они уединились и с которой так и не уехали. В следующий момент Джим делает несколько пружинистых шагов и пускается в бег, обдавая бетонное пространство троящимся хлопающим гулом. Точно невидимый наблюдатель провожает его не то аплодисментами, не то издевательским хохотом. Джон, как ядерная боеголовка, оставался в его жизни все тем же маленьким, но разрушительным по своей силе исключением из правил. Мориарти почувствовал первые вибрации подступающего бешенства, когда он вновь упустил из вида взмокшую золотистую макушку и синий тренч доктора.  Нетрезвый и снова прихрамывающий от нервов и жесткого секса, Джон то и дело скрывался за зонтами прохожих, за спинами на эскалаторе, и наконец исчез за съехавшимися дверьми вагона метро. Но Джим не зря методично начинает каждое свое утро часовой пробежкой, от него так просто не сбежишь. Джим обнаружил его в конце вагона, полулежащим на боковых сиденьях – правая нога напряжена и вытянута в проход, глаза закрыты, светлые брови сведены к переносице. Когда Джим опустился рядом, Джон лишь горько хмыкнул, сворачивая руки на груди и продолжая хмуриться в своей темноте. — Прости, что позволил тебе уйти сейчас, — Джим склонился к нему, тронул губами проступившую на виске бьющуюся жилку и теперь тихо говорил только то, что по-настоящему имело значение. — Прости, что просто исчез тогда. Джон тяжело выдохнул и покрепче затянул узел из рук на груди. — Ты же не подумал, что теперь между нами что-то изменилось? Тебе снова лучше держаться от меня подальше. Ну и… Спасибо за помощь, — произнес доктор, не открывая глаз. — Ты снова возник в нужный момент, но больше я прошу тебя не появляться. — Я увидел во сне как ты тонешь, Джон. Понял, что надо срочно ехать к тебе, — Джим потянул доктора чуть наверх, развернул вполоборота и переложил его ногу на свои колени. — Я так испугался за тебя, что даже забыл, что сам полыхаю как призрачный гонщик. Доктор напрягся и поморщился, открывая глаза и наконец глядя на него прохладно-голубым. Предпринял попытку вернуть свою ногу на пол. — Считаешь себя в праве говорить мне подобные вещи? Ненавижу тебя за то, каким ты был тогда. Каким был я рядом с тобой. — Он заёрзал и тихо замычал от раскалывающей боли в пояснично-крестцовой зоне, от натяжения жил в потревоженной ноге. — Но еще больше ненавижу тебя теперешнего. Это все выглядит как настоящее издевательство после всего дерьма, что ты наворотил, ты понимаешь?! Он снова попробовал выдернуть свою ногу из паучьих лап, но Мориарти намертво держит все, что считает своим. Малочисленные пассажиры вагона заозирались в их сторону, но когда подобное останавливало негодующего Джона? Поняв, что бороться сейчас с Мориарти бессмысленно и абсолютно не испытывая обычного желания врезать ему, доктор смирился и снова привалился плечом к его плечу. — Я так сильно люблю тебя, Джон, — громко и отчетливо выдал Паук, приобняв. — Любовью ты, видимо, называешь слабость, от которой тебя ломает и которую ты не смог мне простить? Твоя любовь как выкидыш, жалкий генетический урод, которого исторгнул организм за нежизнеспособность. Как проказа на теле, которую прикрывают тремя слоями тряпок. — Мне так жаль, — не снижая децибелов признавался практически всему вагону консультант. — Извини, но это так не работает, Джим. Ты не можешь исчезнуть без объяснений, а потом просто вернуться, когда тебе вздумается. — Я и подумать не мог, что возвращать тебя будет стоить мне столько времени и нервов. Это надо же было так проебаться, — с надрывом зашептал Паук, зачесал растрепанные волосы на затылок, сгибаясь вперед, и спрятал лицо в районе докторского колена. — Ты никого не любишь, Джим, а только используешь других. И категорически не желаешь, чтобы воспользовались тобой, как будто ты нахуй кому-то нужен, — Мориарти медленно поднял лицо и тяжело уставился на Джона. — Ну, не считая Шерлока, конечно, тут ты все верно рассчитал. Мориарти разогнулся и прихватил его шею горячей ладонью, чуть сдавливая артерию с трахеей, отвернул ворот шерстяного бадлона. Присосался к его шее, по нарастающей травмируя капилляры и пуская в ход зубы. Под его губами расцветал багровый засос, который идеально подошёл бы для анализа судмедэксперта или челюстного хирурга. Завтра эта расползающаяся краснота превратится в черную метку, во что-то из раннего Малевича. — Мне ты тоже на хер не упал. Исчезни, — прохрипел Джон, чувствуя нарастающее напряжение в паху. Следом пришло глухое раздражение и мгновенная усталость от этого дня, от дикого коктейля эмоций. — Но сначала, — он слегка поморщился, когда обжигающая ладонь расправила ткань ворота на его шее, — поцелуй меня. Уголки губ Паука дрогнули. Он рефлекторно мазнул языком по губам и снова наклонился к Джону, неспешно забирая себе остатки перипетий и переживаний после их спонтанного свидания, двигаясь размеренно и в такт доктору. Станцию метро, на которой следовало бы выйти Джону, они предсказуемо процеловались, что даже не зафиксировал обычно зоркий глаз Мориарти. Братья Холмсы, несомненно, были правы в том, что чувства не преимущество. Но Джим так заебался запирать их внутри, сотни раз предпринимая холостые попытки их расчленить и выжечь, чтобы наконец перегореть и снова управлять ситуацией. Вот только его неказистые изуродованные чувства Джону больше не нужны, и у Джима нет ни одной здравой идеи, как бы деликатно вручить их доктору, да так, чтобы тот их в очередной раз не отверг. В противном случае ему придется снова разжигать войну и действовать по старинке. Но тут ведь, как говорится, все средства хороши. Джон почувствовал, как консультант тяжелеет на его плече, его взъерошенная голова начала медленно оседать на грудь доктора. Теперь их свидания перекочевали в метро, прелесть какая. У Джона проскользнула мысль, что Паук, вероятно, до сих пор плохо спит ночами и мается кошмарами, поэтому не стал его отпихивать, а умастил поудобнее и начал безмятежно провожать глазами черноту тоннеля за окном. Периодически перед глазами мелькали опустевшие станции метро, поезд все дальше уносил их на периферию седьмой ветки метрополитена. Он решил доехать до конечной и не выходить: вернуться назад, на исходную станцию и проводить Мориарти до машины. Сам Джон был странным образом в порядке. У Джима, несомненно, имелся талант разжигать в нем ярость с пол пинка, но также он был в силах вытащить из доктора и костный, и головной мозг разом, избавив от всех страхов, навязчивых состояний и черных мыслей. Его хоть в кармане носи и прикладывай, при случае, туда, где болит. Не хотелось его будить, но вот уже разгорелись и замелькали желтоватые плафоны их станции прибытия. Джон запечатлел и похитил этот момент их перемирия и покоя, момент, в который он всегда может теперь возвращаться, сбегая от поганой реальности. Просто ехать в никуда с Джимом. Просто топить его дурные сны в размеренных волнах своего сердцебиения. Вдыхать терпкую горечь с его кожи и гасить его пожары ладонью по волосам. И пусть уже завтра,  возможно, протрезвевший Джон снова его возненавидит. Они попрощались, когда время уже подбиралось к полуночи. Сначала Джон отвел Мориарти в машину, а тот – настойчивыми уговорами и хватая за руки – утянул его с собой, чтобы довезти до дома. Пойти в гостиницу доктор категорически отказался. Встретиться завтра, сократив Джиму срок невмешательства в его жизнь, он не захотел. На все расспросы о причинах внезапного бегства Джона, его срыва и странных обвинений тот лишь пожал плечами и бормотал нечто из серии «кажется, я не в себе», «ненавижу это», «я отказываюсь в это верить», «мне страшно», «никто не решает за меня».  На все шаги навстречу он ответил краткое и решительное «нет». Впустить Джима в свой дом и предложить ему чай он тоже не согласился. Паук снова заполз в свою нору ни с чем и затаился. Что ж, он умел быть терпеливым и ждать, а при необходимости и шагнуть назад, что почти всегда оказывалось самым коротким путем к цели. Сгруппироваться и выжидать того момента, когда он стремительно и прицельно сможет нанести наконец свой роковой бросок.

***

Последующие дни Джон носился по маршруту «дом–работа–Шерлок» с невероятной прытью, будто отхватил волшебного пенделя.  Рози он забрал на следующий же день своего общения с персональным Проклятьем, буквально отрывая ее от рук захлюпавшей, но тепло улыбающейся им Хупер. Новой ступенью преодоления стало сделать Рози снова своим ребенком. Не только она отвыкла от Джона, но и доктор напрочь забыл, что такое двадцать четыре на семь отвечать за беспомощного человека, который большую часть дня стремится провести на твоих руках.  Конечно же, Джон потребовал на работе отпуск и на время перестал водить Рози в ясли, чтобы она быстрее признала его своим главным взрослым. Слава богу, что дочь унаследовала живой ум матери и быстро поняла ситуацию, а ее спокойный независимый характер, который он приписал в свои заслуги, также сохранил ему и без того расшатанные нервы. К концу недели Джон уже мастерски справлялся со всеми потребностями малыша, снова почувствовал себя каким-то банально счастливым от простых ритуалов навроде купания или чтения на ночь. Пару раз заходила Молли, но дочка с таким отчаянным рыданием бежала к ней, ее с трудом удавалось успокоить, она даже засыпала с нервной икотой и дрожью в теле, поэтому Джон попросил Хупер пока что не приходить. Похоже, что Рози и это взяла от него – сильно привязываться к людям и разводить настоящую бурю, когда у нее отбирали близкого человека. Две недели отпуска перетекли в три, когда Джон снова решился начать водить дочку в ясли, разлучаясь сначала только на пару часов. Ему пришлось пока что оставить ее в яслях около дома Хупер, чтобы она прямиком попадала из его рук в знакомые руки и спокойно перенесла необходимость временно быть без него. Это добавило хлопот с общественным транспортом. После двух таких утренних квестов в метро с детской коляской, рабочим портфелем и похожей на пухлую подушку сумкой – со сменной одеждой, бутылками, детскими салфетками, снеками, игрушками и прочим необходимым – на третий же день у их дома дежурил черный дискавери с пожилым хмурым водителем, караулившим их на тротуаре. При виде спускающихся по ступеням вверенных ему подопечных, водитель кратко поздоровался и перехватил у обескураженного Джона сначала коляску, а после и обе сумки. Джон не торопился садиться внутрь, стремительно закипая и судорожно подыскивая выход из ситуации. Не хотелось грубить незнакомому человеку, который помогает ему, одновременно он уже опаздывал на свой поезд метро, а значит, и по запланированным срочным делам. Несколько глубоких вдохов и медленных выдохов помогли сосредоточиться, и Джон вытащил телефон. Хотелось наброситься на Паука, высказать ему все: что он заебал уже вмешиваться в его жизнь и решать за него, напомнить об обещании исчезнуть.  Джон набрал. Трубку тут же взяли, на том конце провода ответили молчанием. Никаких тебе самодовольных «какие люди» или приторно-томных «привет, пупсик». Мориарти прекрасно знал, что доктор сейчас злится, и просто затаился, не провоцируя и перекладывая на его плечи тон их первой телефонной беседы. — Где Бобби? — на удивление вышло вполне себе спокойно. — Перевелся еще четыре года назад. Алекс надежный и опытный, лишнего не болтает, водит как Шумахер и стреляет как Дикеч. — Шумахер в коме. — Что ж, неудачный пример. Михаэль хороший гонщик, но лыжник и впрямь бестолковый. Пару раз делал переводы его жене, — Мориарти был спокоен как удав, вероятно, спрогнозировав его звонок. — А Бобби очень просил его не посылать к тебе, он не в меру сентиментальный и ему стыдно, Джон. До сих пор переживает, что видел твои слезы, но все равно подтвердил мою смерть, исполнив приказ. — Верни Бобби назад, — Джон положил трубку и распахнул заднюю дверь шире, чтобы усадить ребенка в кресло. Алекс и впрямь домчал их быстро и аккуратно, притормаживая и плавно входя в повороты тихих объездных улочек. На прощанье он вбил свой номер в телефон доктора, сообщив, что всегда на связи и неподалеку, и угостил Рози конфеткой, которую та автоматически выбросила, высунув язык. Это все школа Молли Хупер, прежде чем «Отче наш» разучившей с дочкой правило давать отпор незнакомцам с конфеткой. В очередной раз пересекая проезжую часть от здания Ллойдс-банка к почте, Джон без остановки ругал себя за то, что раскис и залез в эту чертову машину. Теперь Паук перебросил ему свою первую маленькую нить, чтобы незаметно начать оплетать его потоком «заботливых» одолжений и «добрых» дел. Джон еще и Бобби с какого-то нервяка себе затребовал и теперь уж точно не сможет просто пройти мимо машины по привычному маршруту, увидев старого знакомого. С другой стороны, можно просто поздороваться, справиться о делах и попросить больше не приезжать, сказать, что не сердится. На следующее утро все прошло еще более скомкано. Вот он запирает входную дверь на ключ и решительно спускается с лестницы, а уже в следующее мгновение оказывается в медвежьих объятьях Бобби. — Мистер Уотсон, как же я рад. Малышка у вас просто чудо, так похожа на Мэри. Вы позволите? — Бобби дотронулся до ботинка Рози и мягкотелый Джон со вздохом разжал руки, позволив водителю подхватить, закружить ее, вызвав у ребенка визг восторга и живой интерес к его бороде. Всю дорогу Бобби рассказывал доктору об успехах своих уже студентов-детей, а в конце пути совсем расклеился и начал просить прощения, уставившись в руль и не решаясь посмотреть Джону в глаза. — Бобби, старина, я все понимаю и не в обиде. Ты надежный человек и хорошо делаешь свою работу, иначе бы Мориарти давно тебя слил. Мы все пляшем под его дудку в той или иной степени, но он умеет быть благодарным. Если бы даже ты сдал мне его тогда, я бы точно так же переживал и бессмысленно ждал его назад. И у меня бы не было Рози. Так что спасибо, правда. Бобби дал ему свой телефон, а Джон, как и решил, попросил больше не приезжать, потому что будет переводить дочку в ясли поближе к дому. Но водитель настойчиво просил вызывать его по любой мелочи, иначе он помрет со скуки, без дела карауля доктора у дома и у клиники, потому что таково распоряжение Начальства, и он сам очень хочет быть полезным их маленькой семье. Паук нанизывал как бисер других людей на будущий плотный кокон для Джона. Украшал, так сказать.

***

Следующая нить выстрелила и облепила Джона через пару недель, когда тот взвинченный вернулся домой с ребенком в одной руке и тремя пакетами в другой. Приглашать Бобби подняться на чай доктор не решался, во-первых, опасаясь за его шкуру, зная нрав Проклятья, а во-вторых, что тот понаставит ему камер и жучков для слежки. Как оказалось, зря он опасался – уже понаставили. А дело было так. Этим вечером его непосредственное руководство вызвало доктора на ковер и отчитало как школьника за «чересчур расточительную практику, противоречащую методологиям клиники». — Доктор Уотсон, что происходит? — главврач Самюэль Хиггс снял с носа очки и отпил из чашки обжигающий пищевод пятичасовой чай. — И в целом, как у вас дела? Вы посещаете мозгоправа? Пока что нежданно оторванный от очереди пациентов Джон мусолил в голове слишком борзую манеру Хиггса вести беседу и это мерзкое слово «мозгоправ», что тот применил в контексте к его ситуации. Будто он псих, что вот-вот выпрыгнет из ремиссии. Будто бы ему мозги нужно вправить. В то же время Хиггс продолжал, прихлебывая свой кипяток: — Количество направленных от вас пациентов в кабинет МРТ за текущий месяц выросло втрое. Рецептов на антибиотики – втрое. Отделение онкологии докладывает мне на планерках, что вы посылаете к ним возмутительное количество народа с, я цитирую, «подозрительными невусами и папилломами».  «Ой, иди нахуй», — наконец сформировалась в голове Джона внятная мысль, точно отражающая его отношение к этому бреду. Однако озвучил Уотсон совсем другое. — Все верно, профессор Хиггс, сейчас небывалый прирост заболевших. Вы же понимаете, как важна ранняя диагностика, и я предпочитаю перебдеть. — Джон. Страховые компании уже беспокоятся, недовольные таким количеством выплат. Мне уже и оттуда позвонили, просили принять меры. И прочая поебота на протяжение двадцати минут.  Ощерившийся как ёж доктор кое-как закончил смену и сбросил сообщение Бобби, что уже освободился и спускается. Дома Джон в расстроенных чувствах подогрел на ужин оставшееся со вчера, уложил ребенка и принял дозу снотворного, чтобы не пыхтеть и не ходить из угла в угол полночи или, не приведи Господи, приложиться к забытой на книжных антресолях фляжке. Отключка как от весла по голове, эффект которого имеет снотворное – тоже какой-никакой сон. Завершение последовавшего рабочего дня весьма удивило Джона тем, что в его кабинете возник главврач собственной персоной. Вернувшийся из процедурного кабинета Джон застал того, что удивительно, не за собственным столом и даже не закинувшим ног на кушетку. И судя по бледному лицу и малокровным губам – даже не выпившим свой вечерний чай. — Доктор Уотсон, все уже улажено, — откуда-то с середины начал взволнованный Хиггс. — Вопрос со страховыми больше не актуален. Вы опытный врач и как никто другой здесь вправе придерживаться собственного протокола лечения пациентов. Джон не выдержал и рассмеялся. — А у нас что, существовал какой-то протокол? Если вы, конечно, не имеете в виду вводную прописывать ото всех болезней ибупрофен и пешие прогулки. Хиггс еще что-то несодержательное промямлил пару минут и заспешил ретироваться. — Вам же позвонили и угрожали, так ведь? — вопрос Джона догнал главного уже шагающим через порог, и он заметно вздрогнул. В следующее мгновение Хиггс вздернул раздвоенный подбородок вверх, чтобы смотреть на оппонента еще более свысока.  — Вашим покровителям меня так просто не запугать. И чтобы вы знали, у меня тоже имеются влиятельные друзья, в том числе и в Палате лордов. Джон лишь невесело хмыкнул на это, посчитав сей факт скорее поводом для стыда, нежели для гордости. Ведь эти мрази и создали Мориарти. — То есть извиняться вы не будете? — Джон собрал гармошкой лоб и взметнувшиеся брови, как бы подталкивая собеседника к правильному ответу. — Отнюдь, — пробежал по Джону глазами с головы до ног, точно прикидывая ценность того, за кого так впряглись и прессанули профессорскую медицинскую элиту Лондона. — Извините, доктор Уотсон, — и вышел прочь. Дома Джон первым же делом занялся поиском шпионских камер и микрофонов по всему дому и насобирал целую горсть устройств. С телефоном он ничего поделать не мог, кроме как отнести его в отдел айти полицейского управления, чтобы удалить шпионские программы, которыми наверняка нашпиговал его трубку злостный консультант, когда выебал его с мешком на голове. Но наехать на Мориарти и потребовать с него прибрать за собой в его смартфоне было быстрее и осмотрительнее. Джим сразу принял звонок. — Что-то случилось, Джонни? — обеспокоенно спросил Паук. — Перестань контролировать мою жизнь. Вот что случилось! — выпалил тот, начиная жадно захватывать ртом воздух, забывая делать выдох. — Ах, это, — лениво протянул консультант, едва слышно скрипнув поворачивающимся креслом и, видимо, устраиваясь поудобнее для восприятия потока негодования от горячо любимого холодного засранца. И тот ожидаемо не подвел: вылил на него два ушата обвинений в нарушении границ, сталкинге, саботаже, срыве договоренностей, шантаже и вовлечении непричастных, в старых-добрых манипуляциях. — Тебе есть, что сказать на это? Так и будешь молчать и просто вытворять всю эту дичь дальше? — так закончил Джон свою пламенную тираду. — Джим! — Ты должен мне оргазм, Джонни, — хрипло пробормотал Паук. — Охренеть, — выдохнул Джон и скользнул пальцем на кнопку отбоя. — Эй, стой-стой-стой, — оживился Мориарти. — Просто скажи. Расскажи, как ты меня трахнешь, когда мы окончательно приведем в чувство твоего дружка. Джон глубоко вздохнул и неразборчиво прошептал что-то на недовольном. Однако сразу же бодренько продолжил, посылая этими своими стальными нотами в голосе волну мурашек по загривку Джима. — Сначала я отпизжу тебя, пока ты не станешь просто кучей белка и тряпья на полу. Потом я пару раз пырну тебя под ребра кухонным ножом. Потом вставлю во все отверстия, что найду на твоем теле, включая ножевые. По ту сторону телефонной сети всхлипнули и Паук сдавленно прошептал: — Ты мне больше ничего не должен, чертов псих. Благодарю. — Все для тебя, Джим. Услуга за услугу. — Как же я скучаю по тебе, белобрысый засранец, — синхронно с Джоном продолжал шептать в трубку Паук. — Приедь завтра и забери свои шпионские прибамбасы. В моем телефоне чтобы тебя тоже не было. — До встречи, Джонни. А после они одновременно разъединили связь.