метампсихоз

Это произошло еще до того, как Джон отпер входную дверь внизу. Даже до того, как он успел завернуть за угол перекрестка на Бейкер-стрит. Раньше, чем поезд метро с неприятным толчком затормозил и распахнул свои двери под раздражающий писк, распуская рабочий класс Лондона по домам. Сегодня Рози осталась с миссис Хадсон дома, а ему пришлось задержаться на работе и закончить квартальные отчеты, о которых Джон стабильно забывал и всякий раз удивлялся им, как снегу на голову. Он решил в коем-то веке прогуляться до дома на своих двоих и не стал беспокоить Бобби. Его охватило волнение еще в клинике, где-то за час до окончания смены. Он почувствовал, что Мориарти совсем близко, близко как никогда. Дверь в квартиру была не заперта. На его диване в гостиной сидел Джим собственной персоной и листал утреннюю газету. Его глаза бегло и без интереса прыгали по заголовкам новостей, которые он наверняка прочел еще накануне в мировой сети. То, как он неловко держал разворот в широко разведенных руках, говорило о том, что консультант давненько этого не делал, а едва скользящие по шероховатой текстуре большие пальцы только подтверждали забытость этих ощущений. Читать газету – это слишком старомодно для мистера Мориарти, презирающего любую дань традициям. — С какой целью ты пробрался в мой дом? — сообщая о своем появлении, Уотсон характерно кашлянул в кулак и замер у порога. — Не пробрался, а открыл дверь ключом, который ты мне отдал, — Джим развернулся к нему, откладывая газету, и с нетипчным вызовом во взгляде впился в него карими глазищами. Один в один его предыдущие нахальные воплощения. Неужели подумал, что Джон начнет его выволакивать на улицу? — У тебя было достаточно времени, чтобы сменить замок, чем ты не озаботился. Поэтому я рассматриваю твое бездействие как приглашение. Что ж, вполне логично, и вроде как нечем крыть. — Хм, занятно. А впрочем, мне все равно, — буркнул себе под нос Джон и прошел на кухню разгружать покупки. Мориарти явно триггернуло от знакомого словца, с которого и началась вся эта эпопея его одержимости Джоном Уотсоном. Занятно. Его плечи едва заметно дернулись, выдавая реакцию тела, но отформатированная голова не дала отвесить какой-нибудь едкий комментарий. Это же Высочеству может быть вечно скучно, но его хватает кондратий от допущения, что скучным может быть он сам. Но если бы Джим только знал, во что эта фатально брошенная фраза превратит его жизнь в ближайшие месяцы… Ему стоило бы тысячу раз передумать, прежде чем переступать порог логова этой ледяной глубоководной суки. Точно в театральной постановке, когда режиссер решил ошарашить зрителя основными событиями еще до антракта и визита в буфет, в тот же миг по лестнице споро поднялась миссис Хадсон, одной рукой держа за руку Рози, а в другой тарелку с куском пирога для Джона. Следом вбежала лоснящаяся туша пса, тут же затрусившего к Джиму с довольным рыком. — Святые угодники, он снова здесь! — всплеснула руками домовладелица и прижала к себе ребенка, с любопытством разглядывающего недавнего милого знакомца, подарившего им собаку. — Джон, ты что, ничего не сделаешь?! — Не беспокойтесь, миссис Хадсон, Джим не представляет опасности никому в этом доме, — откликнулся тот из кухни. — Он какое-то время погостит у нас и не доставит никаких проблем, — Джон, выгнувшись назад, показался из-за косяка и пристально посмотрел на Паука. — Так ведь? — Абсолютно, — хищно осклабился ему Мориарти, вскидывая брови. Домоправительница недолго покружила по комнатам, по-старушечьи причитая что-то себе под нос. Потом заявила, что Рози с псом лучше переночевать сегодня у нее, и поспешно удалилась в той же компании вниз по лестнице. Консультант проводил их глазами с широкой довольной улыбкой и снова развернулся к Джону, но его радость стала стремительно угасать от исходящего от доктора градуса недружелюбия. Тот стоял прямо над ним с излюбленной позой в виде свернутых брецелем рук на груди. — Ты не повысишь голос. Не напьешься и не распустишь рук. Ты будешь относиться с уважением ко всем жителям этого дома и следовать установленным здесь правилам, — голос Джона был угрожающе спокойным, а взгляд рассекал пространство, впившись сквозь него в завитушки на обоях. — Ты держишь меня за идиота? — серьезно процедил Мориарти, точно бы его высочество незаслуженно оскорбили, заподозрив в неадекватности. — В противном случае, — доктор его будто и не слышал, продолжая, — ты выйдешь отсюда через окно. Попыток нет, Джим, шутки между нами закончились. — Я не хочу войны, Джонни, — Мориарти нервно сглотнул, поднявшись, и сделал шаг навстречу, разводя руки в примирительном жесте и перестав улыбаться. — Клянусь, я здесь не за этим. Когда игра в гляделки закончилась, он кошачьей походкой вразвалку увязался за Джоном в спальню и через мгновение уже словил подушку и постельное белье, прилетевшие ему в грудь. — Спишь в гостиной на диване, — обозначил доктор свой первый заградительный барьер между ними. — Сегодня притащу тебе свой комод от Шерлока. А теперь, будь так любезен, закрой дверь с той стороны. На удивление, Паук не попытался спорить или ёрничать, а просто едва досадливо сморгнул и оставил Джона в одиночестве, давая обоим возможность выдохнуть и утихомирить свои шипы и колючки.  Доктор тяжело привалился к стене и прикрыл руками лицо. Будет нездорóво. Непредсказуемо и невыносимо. Но сбежать в следующую жизнь больше не получится, он должен расплатиться с ним по всем счетам. Здесь и теперь.

***

Все опасения Джона о проблемах, которые лавиной обрушатся на их семейство с появлением в их доме Проклятья, на все сто процентов оказались беспочвенными. Джим вставал рано и в подсвеченной фонарями темноте исчезал на утренней пробежке. К моменту, когда еще сонный и заторможенный Джон выползал на кухню озаботиться завтраком, тот уже сосредоточенно потягивал из высокого стакана густую зеленоватую субстанцию неведомого состава. Наверное, что-то из шпината, брокколи и фенхеля, которые с недавних пор заполонили добрую часть холодильника. Целый графин с этой, безусловно, суперполезной жижей Джим оставлял на столе для них с Рози. И Джон, из уважения к чужим стараниям, кое-как вливал в себя пару глотков, а также уговорами и шутками – ложечку в ребенка. Потом он просто спрятал графин подальше и показательно поставил на его место кофейник из кукольного набора. И все для того, чтобы Мориарти зря не старался и перестал вынуждать Джона придумывать этому детоксу рачительную утилизацию, навроде крем-супов и удобрений для сада. Неизменно бросив взгляд на часы над макушкой Джона, Мориарти избавлялся от следов своего присутствия на кухне, включая посудомойку и задвигая стул на место. На диване также не оставалось и следа его ночлега, даже полюбившуюся газету он возвращал на то же место, где Джон ее привычно оставлял накануне утром. Джим был словно эфемерная ночная тень – растворялся и исчезал с лучами рассвета, будто его тут и не было. Уже облаченный в костюм или обтянутый джинсами, Джим опасно близко подходил к доктору, и буднично сообщал, что уже выгулял собаку и желает ему доброго дня, не позволяя себе докоснуться, а лишь опираясь руками о стену или стол по обе стороны от Джона, чтобы вдохнуть его запах. Джим прекрасно понимал, что Джон перманентно готов каждую чертову минуту снова его потерять. Не намерен дать слабину и не хочет снова к нему привыкать. Он убежден, что Джим не справится, не вытянет, не сможет ответить за все свои громкие заявления и вот-вот тупо сольется со вздохом, что ему пиздецки скучно. Что эти простые человеческие отношения вовсе не для него. Что ему следует убедиться в своей непригодности и отчалить дальше по своей ебанутой траектории движения, точно яблочному червю по кислой мякоти. Но вся шутка была в том, что Джим больше не хочет куда-то идти; он уже дошел, куда так торопился, и оказался здесь, дома. Он вообще от этой жизни давно уже ничего не хочет, а только видеть счастливым Джона и быть к этому причастным. В этом, пожалуй, и заключалось его собственное счастье.  Даже если доктор больше не впустит его в свое сердце и оставит все как есть между ними, Джим будет благодарен и за это. Просто быть в его квартире, в окружении его вещей, дышать его запахом, видеть его лицо, узнавать по шагам все его передвижения в доме, не спать, успокаиваясь его тихим сопением через  приоткрытую дверь. Быть в его распоряжении во всех возможных смыслах. Джон, в свою очередь, тоже кое-что понимал про Джима. Ему было очевидно, что Паук очень старается. Холмс говорил, что он идеальный партнёр, и Джон воочию теперь убеждался, что так и есть. Только Джон знавал раньше и другого Джима: дурного, ядовитого, вспыльчивого, венценосного, которого он запер глубоко внутри. Как ребенок, который с чужаками шелковый, а со своими – исчадие ада, потому что доверяет им безраздельно, потому что в семье его принимают со всем дерьмом, потому что там можно безнаказанно снять напряжение. Джим обжёгся, когда понял, что Джон может и без него, что не будет всегда его прощать, что двери Джона не навсегда ему открыты. А Джим, как крыса, всегда учится на ошибках моментально, поэтому больше такой расслабленной халатности рядом с доктором себе не позволяет. Сейчас он мастерски меняет свои лучшие маски, чтобы быть для Джона комфортным. Всегда начеку к его настроению, всегда в режиме превентивных шагов. Сознание этого обдавало грудь горечью и тоской, ведь когда-то Джон хотел совсем не этого. Он хотел, чтобы Джим был свободен от своих травм и вендетт, а главное – в выражении своих чувств. Но Мориарти ему больше не доверяет, как и Джон ему. Все осложнялось ещё тем, что Джон не чувствовал в себе ни сил, ни желания что-то с этим делать.

***

Возвращался Джим поначалу поздним вечером, когда все обитатели трех этажей были уже дома. Новый дом встречал его оживленной суетой. Гремящей посудой миссис Хадсон, которая никогда не запирала свою дверь, постоянно снуя туда-сюда то к Шерлоку на второй, то к ним на третий. Дверь Холмса была также приоткрыта, и из теперь уже холостяцкой квартиры то мерно лились заунывные мелодии скрипки, то слышались голоса Шерлока и Джона, обсуждающих новое дело под лепетание играющей рядом Рози. Зайти в эту дверь и нарушить их многолетнюю идиллию Джим не стремился, чтобы не накалять болезненных чувств ни одного, ни другого мужчины.  Но чаще Джон просто был дома и вечно что-то готовил, перетаскивал белье, читал вслух открывшим рты псу и ребенку, что-то чинил, расхламлял или стоял на сквозняке у распахнутого окна, пока стылый влажный воздух не заполнял каждый уголок их жилища. У него была занятная привычка обклеивать дверь холодильника стикерами с задачами на неделю, чтобы каждый день от части из них избавляться и не запустить хозяйство. Многозадачность Мориарти спокойно умещалась в его голове, он никогда не вел планер и не держал секретаря, и ему было даже интересно наблюдать такой вариант систематизации и контроля дел.  Через несколько дней Джим тоже подключился к этому квесту со стикерами, срывая по несколько штук за вечер и ловя полные растерянности взгляды доктора, когда тот недосчитывался своих бумажек на холодильнике. Для этого Мориарти даже стал возвращаться домой пораньше, чтобы справиться с намеченным еще до прихода доктора из клиники. И ужинать он тоже начал дома. Джим брал на себя самые нудные или малоприятные домашние дела, навроде чистки мусорных контейнеров, сведения счетов за электричество, ревизии лекарств на просрочку, починки бойлера, благо сейчас все было на электронике и требовалось лишь выявить и исправить ошибку или вправить провод автоматики. Джон поначалу просто наблюдал, день за днем недоуменно и пристально буравя затылок Джима, а потом не выдержал. — Послушай, — начал доктор, дипломатично протягивая Пауку чашку мятного чая и предлагая присесть за стол переговоров, — мы вроде бы обозначили, что ты просто погостишь у нас какое-то время. И как гость, ты не должен вмешиваться в рутинные дела хозяина дома. Скажу по-другому, тебе вовсе не нужно так стараться, и делать то, что ты никогда в своем доме сам не делаешь. Ты не в игре, Джим, я тебе очков за это не накину. Все, на что ты можешь рассчитывать, так несвойственно себе расстаравшись, это простое «спасибо». Я понимаю твою природную адаптивность, но тебе тут не надо выживать, и я не выгоню тебя за немытую кружку. Не надо под меня подстраиваться и претворяться кем-то другим, ведь мы оба хорошо знаем тебя и твой осознанный гедонизм. Я просто попросил тебя не орать при ребенке, в остальном же… Просто не наступай себе на горло. Я того не стою, правда. — Никогда больше не произноси, что ты чего-то там не стоишь, Джон, — процедил Паук с таким видом, будто его маму проституткой обозвали. — Считаешь, я буду делать хоть что-то просто так, без личной выгоды? По-твоему, я выгляжу как альтруист или сраный благодетель? Мой внутренний счетчик все фиксирует, и когда набежит достаточно, я потребую расплатиться со мной с процентами. — Да уж, расплатиться мне точно придется, — сам себе кивнул Джон, имея в виду несколько иное. Конечно, с чего это он решил, что Джим встанет на путь исправления? Зная эту сущность, так в ней всегда главенствовали прагматизм и расчет, а опасные чувства задвигались куда подальше. Но Джон давно уже понял, что все сказанное Джимом нужно делить на десять и поменьше доверять его словам. Если пропустить мимо ушей ядовитые фразы, объективно Джон видел перед собой внимательного и даже заботливого человека, который умеет при желании держать себя в руках и не душит его своею «любовью».  — Невозможно осознанно выбрать гедонизм в многодетной семье из деревни на восемь домов, — пробормотал Мориарти, явно задетый обвинением в бытовой неприспособленности. Джон его услышал и не стал все усугублять дальнейшими комментариями. Он не задавал Пауку личных вопросов уже очень давно, но тот сам все чаще невольно выдавал о себе информацию. И если бы Джон его просто спросил… Но Джон ни о чем больше не спрашивал. — Да брось, Джонни, тебе просто трудно признать, что я идеальный, — наконец-то расслабился и растекся в довольной мине Джим, еще больше подтверждая выводы доктора про ситуативный сволочизм Паука. — А спасибо я принимаю исключительно в виде, скажем, утреннего поцелуя, — доктор поморщился и нахмурился. Отвернулся. — Допустим, в щеку. — Давай начистоту, ладно? Я знаю твой план, — тут уж не сдержался Джон, закипая. — Ты хочешь приручить меня и снова сделать своей марионеткой, да? Скорее рано, чем поздно, но ты точно снова сбежишь. И хрен бы со мной, но Рози… Она тоже к тебе привыкнет и будет потом меня спрашивать… Блядь. Джим перехватил его за руки и обнял. Джон хоть и был напряжен, но не отталкивал. Потом все получилось спонтанно. Вот Джим осторожно целует его висок, и вот уже его ноги подкашиваются и он оказывается на коленях, слитным движением прочертив поцелуй вдоль всего его тела, не отрывая губ. Джон смотрел как завороженный, когда он стянул с него брюки с бельем и потянулся губами к напряженному члену, чтобы насадиться на него тягучим неспешным движением… — Блядь! — повторно выпалил Джон, хватая его за волосы и отрывая от себя. Смотря в ошалевшие от страсти разъехавшиеся зрачки, переводя взгляд на приоткрытый влажный рот, на приподнятую над оскалом губу. Как же хотелось дать ему по лицу, на котором читалось ответное желание убивать. Но Джон отпустил его, заправился и ушел в ванную решать свою проблему самостоятельно. Вернувшись из ванной, доктор отчитал Паука по первое число за спонтанное самовольное правонарушение, по счастливому стечению обстоятельств оставшееся без свидетелей. Его, как и прежде, нельзя трогать, целовать и, не приведи Господь, хватать за член. Как будто бы не Джим перевел сейчас его стрелки с полшестого на полдень. Как будто бы не Джон сейчас готов был таранить его глотку как первобытный хейдельбергский человек. — И почему же я не удивлен?  — неудовлетворенно зашипел Мориарти, облизывая губы, подорвался с пола, на котором Джон его обнаружил в той же отвергнутой опрокинутой позе, и скрылся в ванной. Хвала всем богам, Мориарти больше не напирал на Джона физически и в целом будто бы снова сделал пару шагов назад. Ни о каких утренних поцелуях, естественно, речи у них больше не заходило. Ведь в демонстративном понимании Джона они соседствуют, а не встречаются или являются партнёрами, так что негоже подавать ребенку урок физических контактов меж людьми вне отношений. Но Джон уже и не знал, насколько у него хватит разума и выдержки спокойно сосуществовать рядом с Джимом, который больше не оставался в тени и заполнил собой все пространство их общего дома. Уснувшие на годы иные сущности внутри Джона посылали негу и тепло его вновь высоко вибрирующим атомам, они любовались его глазами своей драгоценной парой, размягчая его мышцы и мысли. Побуждали приблизиться, обнять, защитить. Но это кардинально расходилось с истинным желанием самого Джона – держаться от него подальше и укреплять воздвигнутые обоими многолетние стены.  Джон уже тысячу раз пожалел, что ввязался в психотерапию с элементами регрессивного гипноза, что узнал о себе гораздо больше, чем позволено большинству, что отныне это чудовищно тяготит его, заставляя нести груз тройной ответственности за все деяния, потери, ошибки. И насколько же его хватит сосуществовать рядом с таким Джимом? Со взмокшим после пробежки Джимом, затянутым в эластичный беговой костюм, закидывающим каждое утро свои блядские тайтсы в корзину с бельем. С расслабленным и ленивым после вечерней ванны Джимом, надышавшимся парами лаванды и шалфея в надежде на полноценный сон. Расхаживающим по дому босиком и в черных шелковых пижамных штанах и распахнутом на груди халате так, что виден рельеф пресса и темный торчащий сосок. С иронично заламывающим брови Джимом, поздно встающим в воскресенье и заползающим на кухню с заготовленными гастрономическими комментариями. — Оу, карательная английская кулинария, — тянет помятое Высочество, уставившись в тарелку Джона с традиционным калорийным завтраком: яичницей с беконом и запеченными бобами, бликующими от масла. В тарелке перед собой он обнаружил точно такой же холестероловый набор. — Можно я..? Сейчас. Мориарти закружился и потянулся к любимым баночкам с куркумой и чиа на полке, настрогал ножницами микрозелень с подоконника и всем этим добром щедро посыпал еду доктора, от чего тот громко чихнул. Потом Джим медленно повернул голову в сторону Рози, боясь увидеть неизбежное. Та с аппетитом жевала свою клейкую овсянку, и консультант с облегчением выдохнул. — Как ты смотришь на то, чтобы я готовил завтраки? — в его тарелке также выросла зеленая шапка, прежде чем он приступил к еде. — Не слишком ли дерзко для простого гостя? — с улыбкой добавил он тише. — Нормально смотрю, без проблем, — хмыкнул Джон, наблюдая, как Мориарти остервенело сыпет малину в тарелку дочки и вслух отсчитывает капли рыбьего жира. — Кажется, ты капаешь в миску пса из той же склянки? — откровенно потешался он. — Это норвежское масло, Джонни, у него лучшее качество во всем мире. Подходит абсолютно всем: детям, собакам. Джон моментально завис, уставившись внутри себя на бегущую ассоциативную строку. Масло, Норвегия, лучшее… «Мы обосновались в одной северной стране… Джим удивительный…», — всплыли в голове слова Шерлока. — Я так и знал, что ты сбежал в Скандинавию, — рассеяно заключил Джон вроде как не к месту. Чертовы сущности рвались схватить Мориарти за горло и приложить пару раз об стол, размазать снедь по лживому лицу. Шпицберген? Фарерские острова? — Причем здесь..? — Паук осекся. — Все верно, солнце. — Абсолютно все. И про одну склянку, и про Скандинавию, и про сбежал. — А себе не добавляю, как видишь. У меня и так передоз от твоей улыбки. Прозвучало неловко, и обоим стало понятно, что Паук брякнул, не подумав, а оттого искренне. Горечь с языка комом перекатилась в душу, обжигая и вызывая тошноту похлеще новомодного жира норвежской сельди. Джим, правда, не хотел задевать и ранить, хотел оградить Джона от всей сотворенной лжи и грязи, но не всегда получалось. Доктор спрятался за газету, еще глубже погружаясь в себя, забирая на самое дно агрессивный порыв уничтожить все в радиусе километра, когда Рози начала без остановки лепетать: «Папа солнце, папа солнце». — Тот случай, когда светит, но не греет, — заговорщически шепнул Джим и подмигнул ребенку.

***

Хитрый Паук, которого опрометчиво не прихлопнули с порога, некоторое время хоронился по углам, но постепенно переполз в самый центр своего нового обиталища и вовсю принялся синтезировать шёлковую, прозрачную, невесомую, но пиздецки прочную паутину. Мало того, что Джим плавно перевел Уотсонов на свое любимое «ПП», при этом формально сохраняя их меню привычным: омлеты в их «английских завтраках» теперь стали паровыми, бекон сменился индейкой, а калорийная фасоль превратилась в зеленую стручковую. Причем готовил все это почему-то именно Джон, хотя изначально уговор был другим.  Так теперь еще Джим «предложил» избавиться от смартфонов и гаджетов в квартире, ведь внизу имеется обыкновенный стационарный телефон, и любезная домоправительница всегда может пригласить Джона ответить на звонок, если тот срочный и по делу. Он арендовал чердак и устроил там своеобразный кабинет, где разместил свои лаптопы и серверы, и куда запирал на ночь их телефоны и прочие гаджеты. Все помещение было затянуто сетью проводов, а в центре паук соорудил себе черное гнездо, похожее на большую собачью лежанку. Джим поднимался туда для «срочно поработать» или остыть, когда возвращался сильно не в духе. У Джона был ключ, но он туда не наведывался, все равно не имея ни времени, ни сил обновлять свой блог. Вдобавок они невольно перешли на ранние подъемы и засыпания, у Джона просто сами открывались глаза, когда его по утрам будил щелчок входной двери и скрежет когтей пса на лестнице. Через пять минут прибегала Рози, разбуженная тишиной вместо привычного храпа и ворчания возле кроватки. Сон как рукой снимало, и Джон от нечего делать плелся заварить себе чай и смешать в блендере для Высочества овощной коктейль. А вечером же Джим ложился следом за Рози и всякий раз дергался, распахивал глаза и ворочался на неудобном, явно коротком для его ног диване, стоило только Джону щелкнуть выключателем на кухне или пройтись мимо. Так Джон стал ложиться пораньше и листать книгу потише, чтобы не тревожить хрупкий сон Паука. Со сном у Джима и впрямь было все довольно плохо. Поверхностно заснув в начале, он чутко просыпался на каждый шорох. Иногда очнувшись посреди ночи, Джон прислушивался и по его шумному дыханию и шевелению понимал, что Джим не спит, иногда выходил и заставал того сидящим в темноте. Бывали и ночи, когда Мориарти стонал, скрежетал зубами или выл во сне, и выходящий к нему Джон клал ладонь на его лоб, а после не мог выдернуть свою руку из цепких паучьих лап: тот подминал ее под свою щеку и успокаивался. — Чёрт бы тебя побрал, Джудит, — шептал Джон, стягивая с себя пижамную кофту, подсовывая ее Джиму взамен своей руки и вспоминая доктора Менгеле. Спать сидя на полу, привалившись к дивану, было неудобно, и Джон лишь в крайних случаях оставался возле него до утра. А очередной крайний случай не заставил себя долго ждать, когда Джона среди ночи разбудил сначала истошный вскрик Джима, следом громкий плач Рози и надсадный лай собаки. Джон кубарем скатился с кровати, бессмысленно шаря по тумбочке в поисках пистолета и выбегая к потерпевшим безоружным. Взмокший и не до конца проснувшийся Мориарти поспешно сгребал свое одеяло с подушкой в охапку и бурчал что-то из серии «переночую наверху». Рози рыдала под агрессивный лай собаки, которая наворачивала круги по периметру помещения в поисках врага. — Так, спокойно, — решительно выдал доктор. — Джим никуда не уходит. Рози идет ко мне на ручки и успокаивается. Арчи, сидеть, — все недоуменно уставились на Джона, переваривая, кому из них можно на ручки, а кому приказано сидеть.  — Вы двое сегодня спите у меня, — Джон уже держал ребенка на руках, стискивал плечо Джима, приободряя, и тянул его в сторону своей спальни. Пес мгновенно оценил ситуацию, пулей метнулся в его комнату и шмякнулся на кровать. — Хорошо, вы трое. Но только сегодня, я не шучу. Святая наивность Джона его самого поражала, когда и во второй раз он вдруг  обнаружил, что глубокой ночью со всех сторон зажат домочадцами. Придавлен и нагрет ими до состояния аль денте. Слева к нему прижималась Рози, видимо, не дозвавшаяся его из своей комнаты и прибежавшая к нему в постель. А если Джон просто повернет голову вправо, то коснется губами лица Джима, уткнувшегося в его шею. Грудь и бедро доктора оплетали его длинные гибкие конечности. Завершала картину тяжелая голова пса, придавившая ему ноги. Поборов сиюсекундное желание перебраться спать на диван, Джон прикрыл глаза и спокойно уснул до утра. Стоит ли говорить, что с той последней ночи Мориарти вконец обнаглел и перетащил в его постель свою подушку? Если один-два раза можно, то что мешает делать это постоянно? Конечно, Джона это категорически не устраивало. Спать на глазах у дочки в одной постели с этим инкубом, который для него когда-то стал всем, а по факту до сих пор оставался никем, виделось последним делом. Поэтому Джим мог сколько угодно орать и возмущаться – естественно, шепотом – но ему пришлось вернуться спать в гостиную. Порой ночами Джон слышал его шаги и тяжелое дыхание за дверью, как Джим подходит и стоит, проводит ладонью по запертой двери, съезжает на пол, подперев спиной дверь. Потревоженная пичужка отчаянно билась о костяные прутья грудной клетки и Джон понимал, что не может допустить, чтобы Джим и в этой жизни мучился по ту сторону от его двери, поэтому тихо звал того по имени и приглашающе откидывал край одеяла в сторону.  — Отвернись, пожалуйста, — мягко попросил Джон. — Я заверну тебя в одеяло и сам обниму. Только давай без глупостей, хорошо? — Знаешь, куда я тебе засуну твою жалость? Еще раз заговоришь со мной, как с  прихлопнутым насекомым, я тебя вырублю и выебу, — уже засыпая умудрялся огрызаться Паук, которого самого спеленали в кокон, чтобы рук не распускал. — Давай ты побудешь сволочью завтра, а сейчас засыпай, Джим. Я здесь.