метампсихоз

От глаз доктора не укрылось ничего из того, что Мориарти трансформировал в их образе жизни, он лишь чуть отстраненно наблюдал за его вроде бы как безобидными инициативами, зная, что в любой момент может сказать ему «нет» и Джим прекратит. Прекратит, чтобы снова попробовать, только уже другими путями. Настырности ему точно было не занимать, он ее и сам кому хочешь с лихвой отсыплет. Рози вела себя с Пауком дружелюбно, но настороженно, тот в свою очередь тоже не старался к ней подмаслиться. Постепенно она привыкла, что Джим спит на их диване, ужинает с ними, забирает в выходные прогуляться. Джон все чаще стал видеть, как Рози сама подходит к нему и угощает печеньем, заглядывает в его книгу или тащит свою расческу поиграться с его волосами.  А в один прекрасный день Мориарти стал заниматься с Рози счетом на палочках, учить формам и фигурам, давать сортировать монеты по размеру, пробовал разучивать с ней длинные слова, значение которых она еще долго не поймет. Конгломерация, мезальянс, экзистенциальный. Джим активно хвалил смышленого ребенка и в конце таких занятий всегда награждал её широкой улыбкой и восхищенным: «Прекрасно, Розамунд!». Джону было неведомо, что так восхищало Паука, потому что лично ему было до одури смешно, когда малышка не справлялась с артикулятом и слово «счастье» стабильно выговаривала как «счастливый пенис». Их с Джимом имена она трогательно картавила как Дон и Дин, на что услышавший это Шерлок Холмс принялся отныне их громогласно приветствовать не иначе как: — Ты Диндон и он Диндон, а я виконт де Бражелон, — цензурно заменяя неблагозвучное «гандон» на их тандемное имя. За обнимашками и с ушибленным пальчиком Рози все также бежала только к Джону, безобразничала и характер демонстрировала только ему. Ее сердце оттаяло, когда Джим предложил ей сходить вместе по соседским домам разжиться конфетами в Хэллоуин. Рози нравился Губка Боб, поэтому Джим нарядил ее в соответствующий квадратный костюм, на собаку натянул костюм мистера Крабса с красными клешнями по упитанным бокам, а сам нарядился Сквидвардом с щупальцами до земли, от чего Джон сгибался от хохота пополам и называл его оперной Дивой Плавалагуной из «Пятого элемента», фотографируя их на увесистую камеру Джима.  — Может, вернешь кракена на место? Только лишь для дополнения моего шикарного образа, — не преминул воспользоваться ситуацией Мориарти, закусывая губу и проводя большим пальцем по костюму где-то в районе левого соска. — Я его сохранил, но без твоей помощи не смогу снова вставить. Потому что снял его, как только уехал с концами, чтобы не звякал, пока его трахает другой мужик? Фотосессия резко для них закончилась, и вновь ставший серьезным Джон менторским тоном попросил их далеко не уходить и вернуться не позже семи. Также предостерег пробовать сладости на улице, чтобы случайно не пострадать, ведь появились случаи раздачи конфет с запрещенными веществами или иглами внутри. Необходимо было все сначала тщательно проверить дома.

***

Доктор с недоумением взглянул на часы, накладывая ужин для себя и Рози. Джим заметно задерживался, ни о чем таком не предупредив с утра, не скинув сообщение. Для Джона давно перестало быть проблемой набрать Мориарти, что он тут же и сделал, благо не успел еще отнести телефон наверх, что делал после работы уже автоматически. Но Паук сначала не брал, а после и вовсе скинул его звонок, что было впервые. Видимо, какие-то важные дела, иначе зачем бы Джиму не отвечать ему. Джон пожал плечами пустому стулу и тарелке напротив и принялся за еду. Внутри неприятно кольнуло от мысли, что, возможно, совсем скоро Джим больше никогда не сядет на этот стул, не отвесит пару легкомысленных и компрометирующих фраз, не коснется его пальцев, передавая что-то через стол. А Джон и не поймет, когда он был, тот самый их последний раз, когда уже привычные ритуалы успокаивали и баюкали сердце тихой радостью. Доктор усилием воли заставил себя закончить с ужином, а непрошеные мысли – заглохнуть. Он уже расправился со всеми делами, уложил малыша и выбирал себе чтиво на ночь, когда поздним вечером услышал скрип шагов на лестнице, причем кроме уже привычных легких размеренных шагов Мориарти по ступенькам несколько грузно взбирались чужие, неведомые Джону шаги. У самой их двери послышались сдавленные смешки и еле слышные фразы. Кто-то споткнулся и чертыхнулся, заставив перила нагруженно застонать, а шаги все продолжали удаляться выше, на чердак, во владения Паука. Так вот почему тот не брал трубку. Первая мысль обычно верная, да и правда обычно прозаична и не сложнее мироустройства амебы, а значит… Мориарти познакомился с кем-то в любимом злачном месте, снял и привел… Сюда? Он что, привел кого-то прямо под самый нос Джона? Собрался трахаться с кем-то практически на его глазах? Настолько отчаялся, что рискнул и доктору башню сорвать, и остаться без своей?! Джон по старой гадкой привычке истошно закопался в себе. Что было вчера? А утром? Он что-то сказал или сделал, что для Паука явилось последней каплей, раз он так внаглую бунтует и провоцирует его бешенство? Или снова почувствовал власть над ним и намерен применять старые приемчики? Или все несколько глубже, и Джим просто не выдерживает рядом с ним? Джон не дает и не берет. Грубо отторгает, подпускает близко, но под его кожу не пробиться. Осекает, затыкает рот, держит в напряжении и бесконечном ожидании. Отказывается видеть в Джиме живого человека, нуждающегося в человеческом тепле и простых понятных чувствах. Запирая свое тело на замок, замораживая все, что теплится и трепыхается в окружающем пространстве. Просто ужаленный коброй мертвец, в которого по какому-то недоразумению все еще пылко и обреченно влюблена самая гордая роза во Вселенной. Джим как-то сказал, что у них отношения «от-кутюр», «агрессивный авангард» и «пуританский шик», но ретроградный високосный секс… Наверху передвигались невидимые обитатели, что-то перетащили и уронили пару раз, а потом все затихло. Джона обожгло прицельно в грудь. Красная пелена и больше ничего. Он сорвался с места и, отодрав с крючком от стены чердачный ключ, в три прыжка подскочил к логову Паука. Металлический скрежет в замочной скважине, и в следующее мгновение он ангелом Судного дня стоит посреди чердака со стиснутой челюстью и кулаками. Надпочечники без остановки накачивают его кровь лишь одной пульсацией: «Бей. Бей и беги – за ними. Догоняй, как только они вырвутся и попробуют сбежать». Мышцы разбухли, налились и подрагивают, их вибрация заставляет челюсть выдавать дробь. Знакомое чувство, когда все очень плохо и уже неизбежно. Пары мгновений хватило, чтобы оценить ситуацию и вынести вердикт. Паук уже без пиджака, верхние пуговицы расстегнуты и освободили шею, лыбится как мразь и лениво передвигается по помещению, наливая любовничку минералки в стакан. А вторая залетная блядь вальяжно развалилась на черных шелковых подушках, предварительно перетащив лежбище Паука к стене, чтобы ебаться не над его гостиной, а прямо у него на голове. Перекаченная смазливая хуйня с габаритами Шерлока, неожиданно, с подводкой на глазах, хвостом на затылке и врожденным выражением на лице: «Отсосу на интерес». Алладин с порнохаба, как он есть, явился подарить Пауку арабскую ночь и волшебный восток, и вовсе не догадывался, что его самого вот-вот ждет здесь настоящая арабская весна. Вердикт – мочить. Джон краем глаза заметил, как округлились глаза Мориарти, когда он первым делом двинул к лежанке и, без приветственных речей и просьбы встать, нанес в лицо гостя прямой и два боковых с ноги.  Тот закатился на бок и захрипел, откашливаясь кровью. Но Джон уже потерял к нему интерес, шагая теперь к Мориарти с намерением проучить ебливого гаденыша так, чтоб надолго запомнил. — Когда мы закончим, ты пойдешь и купишь мне бухло. А утром приготовишь нормальный завтрак, без всяких своих КБЖУ. Ты меня понял? Паук лишь в замешательстве хлопнул глазами и тут же вскрикнул, когда Джон сделал ему подсечку и за шиворот потащил к лежанке. — Мать твою, ты это серьезно?! — зарычал Мориарти, а Джон уже содрал с него брюки и пару раз угостил его белую задницу выпростанным из шлёвок ремнем. — Куда уж серьезнее, Джимми? Моя мать давно в раю, а таким как ты туда вход заказан. Как и мне, соответственно. Дальше разговоры закончились. Джон швырнул Паука прямо на стонущего от боли гостя и придавил коленом спину, чтобы тот и не думал подняться. Ремень больно сдавил паучью шею, когда Джон сначала затянул его под острым кадыком, а потом дернул на себя, так что голова откинулась назад. Мориарти только и оставалось, что шипеть, уперевшись локтями в скользкие подушки, прямо над чужаком, и неловко ерзать грудью и животом по его ногам.  — Что такое, Джимми? Тебе же нравятся острые ощущения. Тебе же так их не достает – так я доставлю. — Джон распихал его ноги в стороны, выставляя на свое обозрение в открытой уязвимой позе. — Тебе же скучно на качелях, тебе же подавай гребаную карусель, чтобы потом ноги заплетались и выворачивало на асфальт. Ну так ты по адресу, принцесса, я тебе устрою Диснейленд! Смачно сплюнув и быстро растянув на два пальца его упрямо сжатую дырку, доктор с трудом протиснулся в него в три толчка и, дав немного попривыкнуть, принялся раскачиваться, двигаться, ускоряться, загонять до основания, драть, драть, драть. И если поначалу Паук лишь сбивчиво пыхтел и напрягался, то слегка разогревшись, он порочной фигурной скобкой выгнулся навстречу, раскрываясь и отдаваясь, придушено стонал куда-то в брюки гостя и бешено толкался в собственный кулак.  От таких роскошных видов и звуков Джона, как истинного эстета, скрутило синдромом Стендаля где-то в районе второй чакры. Он обильно кончил ему на поясницу, семя симметричными лужицами собиралось в тазовых ямочках, растекаясь в стороны; после сбросил пару капель на копчик, чтобы те скользнули ниже и коснулись размягченного чувствительного входа. Джон приподнял его под грудь и перевернул на спину так, чтобы голова Мориарти оказалась уже на боку сипящего ругательства «алладина». — Мразь, — выдал Джон, схватив его за подбородок и заглядывая в поплывшие зрачки, провел пальцем по прокушенным кровящим губам. — Не смей закусывать губы. Хочу слышать, как тебе жаль. — Давай, — просипел тот с ухмылкой, и Джон закинул скульптурные ноги Проклятья и пару грехов в карму себе на плечи.   Эрекцию нисколько не сбила даже восхитительная пустота в тестикулах. Его меч был намерен дальше вершить суд и карать, и никто в целом мире не забрал бы у него сегодня это священное право. Джима размотало, его глаза закатились, и он позволял доктору делать с собой все. Принимал, с готовностью раздвигая и придерживая ягодицы руками, как того хотел Джон, а после – неясный по счету раз – ритмично двигался сверху, подставлялся снизу, размыкал губы, пропускал в горло, жадно сглатывал, требовал ещё. Зубы доктора, в свою очередь, назидательно путешествовали по его телу, метя и присваивая: прикусывали язык, сжимались на шее, перекатывали соски, царапали изнывающий член, клеймили внутреннюю поверхность бедер, пересчитывали пальцы ног. Когда из Джима перестала выходить даже водянистая семенная жидкость, а очередной оргазм просто колотил его всухую, доктор наконец снял ремень с его шеи и грузно завалился сверху, восстанавливая дыхание. Где-то рядом в стороне наконец подал голос гость, о котором ненароком забыли: — Это пиздец, астагфируллах. Это кто такой? Поверить не могу… — И не говори, сам в шоке. Добро пожаловать в наш первый тройничок в качестве бесполезного бревна. Чего потерялся-то? Мог бы и передернуть по случаю, — Мориарти невольно закашлялся, вяло улыбаясь и трогая передавленную шею. — Это мой запредельно ревнивый партнер, доктор Уотсон, знакомься. А я твой запредельно тупой босс, забывший телефон в машине и отложивший объяснения с ним на потом. И ты познакомься, Джонни, это Мехмед, старший сисадмин моей группы в Анкаре. Проездом у нас по срочным делам. Уотсон осоловело переводил взгляд на этих двоих, будто не понимая, чего они от него хотят. Сжав Мориарти покрепче, он сыто причмокнул и прикрыл глаза. — Если вы закончили, то я, пожалуй, на такси и до гостиницы. Доделаем все завтра, — Мехмед неловко выполз из-под липких грузных мужиков и стал подниматься на ноги с успевших впитать его кровь подушек. — Тут что-то вообще открывается? Надо после вас хорошенько проветрить. Боже, и пол срочно протереть. Где там ваша домработница? Он, покачиваясь, прошел к небольшому окошку на покатом потолке и со скрипом приоткрыл его. — Объясни Шахеризаде, что миссис Хадсон никакая не домработница, а бабушка Рози, — пробурчал Джон в белую шею, которую нежно разминал и наглаживал, чтобы успокоить багровеющие полосы от удавки-ремня. — Ты утрешь сопли и доделаешь все сейчас, — из последних сил заключил Паук в сторону надоевшего гостя. — Джон приберет тут за собой. А я пошел домой. Еще нужно выпивку этому чудовищу заказать, какой-нибудь термоядерный лимончелло, которого больше пары глотков не выпьешь. Мориарти нехотя выбрался из-под Джона и натянул ему приспущенные джинсы обратно на зад. Вальяжно собрал свои разброшенные по чердаку вещи, не стесняясь сверкать причиндалами в сомнительной компании, и как ни в чем не бывало занырнул в свой примятый костюм. — Джонни, спустись на пару слов. И нечего так спешить с уборкой, подождет, — обернулся и криво улыбнулся, разглядывая полуживое тело, развалившееся в неудобной позе в ворохе подушек.

***

— Я уже тебе говорил, что ты идиот?! Я даже еще и рта не успел раскрыть, чтобы представить вас, как ты начал ебать меня прямо на другом человеке! — Рози давно спала, и они могли позволить себе на сниженных децибелах ругаться за закрытой дверью спальни. — Я просто не знаю, как это комментировать. Я в душ и спать, в пизду. Джон нервно потирал лоб и морщился, пытаясь принять эту новую версию событий и попытаться натянуть этот красиво смоделированный шаблон Паука на свое некрасивое поведение. Джим собрался убраться прочь, но притормозил и решил продолжить свою гневную отповедь. — В последний раз мне было стыдно в четвертом классе, когда я без стука ворвался в родительскую спальню. Ты… Ты пробудил сегодня это бесполезное, мерзкое чувство снова! Джон уже и сам пошел пятнами, окончательно приходя в себя и ясно смотря на ситуацию со стороны: он ворвался, ударил незнакомого человека и трахнул Джима на его… допустим, глазах. Опять крышу сорвало, да сколько ж можно. — Стой, стой. Погоди. Откуда я, по-твоему, должен был узнать, что ты не любовника, а «сотрудника» в дом привел? — Джим изобразил ладонью открывающийся-закрывающийся рот, намекая на диалог. — Ты не брал трубку, а сама ситуация выглядела донельзя однозначно: ты, раскрашенный пацан в подушках, заперлись наверху, улыбаетесь как недоноски. Тьфу! Тебе следовало осознавать, что будет, выкини ты подобный фортель со мной. Даже не знаю, почему я обошелся с тобой так мягко, все могло произойти гораздо более… Все могло просто сегодня закончиться. Джим как-то покачнулся, просел и потянулся к доктору в объятья. Нет, он не хотел ничего между ними заканчивать. Ни за что, нет. — Вместо того, чтобы уничтожить, ты заявил на меня свои права, — Джим нашел чувствительное место на шее доктора и широко лизнул соль с его кожи, — и это о многом говорит, Джонни. Ты продемонстрировал троим в той комнате свое истинное отношение ко мне, которое никак не желал признавать. — Длинный язык описал дугу по шершавому от светлой щетины подбородку и поймал восхитительно прохладную мочку. — Яя. Чаасть. Твоеей. Жиизнии. Ты считаешь меня своим.  Что называется, не было ни гроша, да вдруг алтын. Чертов Мехмед, вот удружил так удружил, – придется Джиму щедро проиндексировать его премию к Рождеству. — Джим, я бы убил тебя. Попадись ты в мои руки первым, я бы тебя уже не выпустил, ты понимаешь? Тебе что, правда, весело? По-твоему, это такая наша с тобой темная эротика? Череда маленьких сладких смертей превращается в большое пошлое убийство? Надо заканчивать. З а к а н ч и в а т ь. Джима прошибло вспышкой бессилия и страха. Очередные позабытые ощущения, отсыпанные щедрой докторской рукой. Он ведь всегда потешался над примитивными людишками в их жалких «отношениях», которые вечно пытаются оправдаться друг перед другом, лебезят и жуют сопли, как бы помягче приземлиться, стремительно падая в глазах напротив. Ведь правда – это горькое лекарство, которое надо выпивать спокойно и залпом. И никто вообще не должен ничего объяснять другому, если тот сам себе понапридумал и сам обиделся. Теперь Джим понимал, что человек склонен оберегать то, что любит, в том числе и от себя и своих же принципов. Джон для него то самое обстоятельство, которое сделало его принципы переменчивыми в этой спорной бальзаковской формуле. Он готов был оправдываться в три глотки и заискивать, как прыщавый школьник, лишь бы успокоить Джона и не делать ему мозг еще больше, чем он уже успел. Там наверху доктор все неверно истолковал, разгневался и включился в свой разрушительный режим, сквозь пелену которого до его ушей и сознания уже не доходили жалкие и бесполезные джимовы «это не то, что ты подумал», «мы с ним не трахаемся», «давай не здесь» и «ты пожалеешь». — Самый настоящий идиот здесь это я, Джон, — тихо заключил Мориарти. — Если коротко, то я был уверен, что ты уже спишь, свет в окнах не горел. Мехмет прилетел утром для доработки важного заказа со сроком вчера. Я забрал его на такси, мой телефон уехал в пиджаке на служебной машине в другой город. Мне следовало оставить Мехмета в офисе закончить работу, но кое-что хранится здесь на сервере и больше нигде. Мне бы даже в голову не пришло провоцировать тебя так топорно. Я, блядь, ничего этого не планировал, поэтому вообще поначалу не понял, что ты начал там вытворять и где я опять проебался.  Джону было плохо, Джим это хорошо видел и понимал. Почти физически ощущал, как медленно, но неумолимо захлопывается его высокопрочная раковина, как он удаляется, слепнет и глохнет к его словам и чувствам. — А знаешь что, — выпалил Мориарти на излете в их откат, вцепившись пальцами в его лицо и возвращая внимание на себя, — после того, что ты сотворил со мной там, ты просто обязан поступить как честный человек! Доктор сморгнул любимое самокопание и призадумался, ничего не понял и уставился на Паука вопросительно. — Пригласи меня на свидание, Джон. Это пусть у нормальных людей все происходит иначе: сначала свидание, а после секс. Но мы же не какая-то там обычная пара, мы с тобой с особыми потребностями, так скажем. Поэтому спонтанно начали со сладкого и ты мне всю душу вытрахал, что не исключает необходимости в свидании. Джон нахмурился и с сомнением пожевал губу. Сейчас сорвется в душ, а после с щетками и ведром прилежно пойдет наверх приводить в порядок чердак. Станет с тряпкой в руках придумывать, какое бы фееричное свидание устроить Джиму, так чтоб «извиниться за секс и вообще». — Сейчас я обработаю лицо твоему раненному сотруднику и приглашу его к нам на завтрашний ужин в качестве моральной компенсации. И насчет свидания я тоже подумаю. Джим не смог сдержать коварной улыбки, провожая Джона глазами. Ну вот, утопал в душ.