метампсихоз

Джим был озадачен. Через пару недель у доктора будет день рождения, а он совершенно не представляет, что ему подарить. Обычно мужики Джима были помладше, и проблем не возникало с совместным шопингом, украшениями, уикэндом на острова и далее по стандартной карте их желаний. Современные мужчины охотно принимали цветы и на свидание просились в «рестик», его женщины в этом плане были куда более изобретательны. Представить себя на шопинге с доктором, когда тот пожмет плечами на все предложенное Джимом и потащит его в отдел, где канадские лесорубы затариваются клетчатой фланелью и денимом, а бабушкины внучки – психоделическими свитерами, это прямой путь к публичному скандалу. Джим прекрасно представлял себе его глубоко озадаченное лицо и дежурную улыбку, вручи он ему дорогие часы, подвески, браслеты, эротическое белье, инкрустированные игрушки и завали все это сверху дизайнерским букетом. Ведь занудному, тяжелому, своенравному Джону все это было не интересно, у него даже часы армейские и не оттого, что экономит на себе, а потому что в них заключается память о былых временах, о, мать их, погибших сослуживцах. Ну и справляются со своей функцией по сей день. Надаривать ему квартиры и машины, которые с выученным брезгливым удовольствием принимают элитные шлюхи? Да он даже в Хэмпшир ни разу не приехал, хотя там и территории порядком и все озеро в собственности. Увозить куда-то доктора, не обсудив, не расспросив заранее, а вот так забрав с работы в аэропорт, это самая безобразная идея из всех возможных. Джиму хватило их первого совместного Рождества на Бейкер-стрит, когда доктор просто в буквальном смысле слил все его знаки внимания в унитаз. Да, у них периодами случались откаты, но тот… дался Джиму по-настоящему тяжело. Тогда он чуть было не сорвался и отныне с тревогой ждал следующий Сочельник – день, в который раз ставший переломным. Незадолго до Рождества они в пух и прах разругались. Причиной послужила потревоженная ноющая заноза в груди доктора, а точнее, тема смерти Мэри Уотсон и роли Мориарти в этой трагедии. Ничто не предвещало бури. Джон по обыкновению читал очередной исторический детектив и бездумно перебирал влажные после ванны волосы Джима, накручивая на пальцы и чуть оттягивая, отчего тот млел и растекался за пределы докторских колен и дивана. Последней каплей стала его пятерня, запущенная ото лба к затылку и схватившая волосы у корней в пригоршню, оттягивая назад и открывая шею. Джим выбил из его левой руки книгу, схватил за ладонь и притянул ее к своим бесстыже топорщащимся шелковым штанам. Джон не возражал, приласкал.  Его неожиданно серьезное лицо приблизилось вплотную, и чуть касаясь губами щеки, он спросил: — Признайся мне, ты причастен к смерти Мэри?  — Лишь косвенно, — выдохнул Джим, потеревшись о его ладонь теснее. — Объяснись, — ладонь доктора скользнула под шелк и белье, проехалась ребром по промежности, от чего Мориарти смурашился и заскулил. — Я ничего не подстраивал. Но когда узнал об угрозе, то ничего не сделал. — Конкретнее, — ладонь плотно сомкнулась  на стволе, оттянула крайнюю плоть и большой палец отгладил нежную головку. — После возвращения в ее задачи входила защита тебя и Холмса, в том числе ценой собственной жизни. Ты же понимаешь… — Рука Джона двигалась вверх-вниз, размазывая по стволу предсемя, и если Мориарти переставал говорить, то останавливалась и она. — Это был лишь вопрос времени, вы же сами постоянно ввязывались в неприятности, и там, где не смогли бы прикрыть друг друга, это сделала бы Морстен. Не моя вина, что вы снова всерьез заигрались в детективов, а она просто исполнила свою миссию. Я знал, что секретарша в правительстве старуха Норбери сливает государственные тайны, я и сам не раз пользовался этим источником, а Шерлок слишком быстро раскусил ее. Но он не учел, что Вивьен бывший агент ЦРУ, а значит, имеет разряд по стрельбе и может быть вооружена. Когда я узнал, что вы с ней должны пересечься в Лондонском аквариуме, то уже понимал, чем все закончится. Но не вмешался. — Почему?! — Джон болезненно стиснул основание его члена и чуть потянул на себя. — Потому что я плохой человек. Тебе не повезло со мной связаться, Джон, — выпалил Мориарти, вспоминая пытки допрашиваемых времен инквизиции и НКВД. — Зачем Мэри выдала тебя перед смертью? Зачем рассказала мне, что работала на тебя? — сжимает до искр в глазах, а в уголке левого блеснула слеза. — Потому что ты никогда не был для нее заданием, и она не хотела, чтобы ты после ее смерти достался мне. Она записала для тебя видеопослание на такой случай, но я сразу же его обнаружил и, по сути, избавился, просто заразил файл вирусом перезаписи. Но я даже не предполагал, что она решится и успеет все тебе лично рассказать перед смертью. Наверное, Мэри как никто понимала, что мне нельзя доверять, и захотела перестраховаться. — И это тот самый случай, когда ты решил сдержать обещание и не вмешаться в мою жизнь? — Ладонь разжалась и выскользнула на волю. — Ты настолько низко пал, что этому даже названия не подобрать. Твое имя должно стать нарицательным, как символ подлости и бесчеловечности. Ты… оставил мою дочь наполовину сиротой, и я тебе этого не прощу. Исчезни. Джон отдернул вторую руку от его волос, как от змеящейся горгоньей головы и спихнул Паука со своих колен. — Даже если бы Мэри продержалась дольше, ее все равно пришлось бы убрать. Она бы не отдала тебя через два года добровольно и попыталась бы меня убить еще до истечения срока. —  Значит, ты сознательно повел ее на убой, сведя со мной. А если бы ты вообще не возвращался, моя семья бы не разрушилась, устранять Мэри не было бы смысла. Никакого риска для ее жизни не было, без расследований и Шерлока моя жизнь нахрен никому не сдалась! — Я не планировал возвращаться, даже если и хотел. Даже если захотел этого в первые же дни побега. Я просто оказался не готов к тому, что ты меня так скоро забудешь, хотя искренне думал, что хочу именно этого. — Как навязчиво и богомерзко: я, я, я! Признайся, я твой хорошо обустроенный запасной аэродром. Ты решил пойти по другому сценарию, но на всякий случай заготовил и наш. Жить свою интересную нетривиальную жизнь в компании «загадошного» партнера в лучшем месте на земле – тебе пришлось не по вкусу. Поэтому ты вернулся в сраный Лондон, где все тебя ненавидят, к драчливому мудаку, чтобы поиграть в реалити про «нормальную семью»? Что дальше, Джим? Надеюсь, на твои вариации досуществования на планете хватило английского алфавита? Надеюсь, однажды ты остановишься ломать людям судьбы и оставишь в покое их скучные жизни? Исчезни! — Что ж, Джонни. Ты презираешь меня за ложь и гонишь прочь за правду. Мой радар несправедливости рядом с тобой порой просто зашкаливает. В такие моменты я так хочу… «…приковать тебя к батарее в подвале и неделями менять секс на еду, чтобы напомнить тебе, чья ты сука». — …хочу в очередной раз сказать, как мне жаль. Поработаю наверху, не скучай. Они не разговаривали. Календарь равнодушно обронил ноябрь и как-то бодро перелистнулся на декабрь, от чего маленький мир Уотсонов охватила предпраздничная суета. — Джим, — доктор стоял в дверях полубоком к нему и сжимал в руке руку дочки и поводок. — Мы едем за елкой. Если хочешь, эм… Есть один питомник на ферме в Эдллстоуне. В общем, ты можешь поехать с нами. Джим понимал, что для Джона это никакой не шаг к примирению, он все также продолжал злиться из-за жены и пригласил его сугубо из вежливости. Но даже несмотря на это, Мориарти ответил: — Дай мне десять минут. — Только мы едем на метро. Ну, знаешь, это своего рода приключение: доехать на поезде, выбрать, срубить, довезти до дома. Для Рози это важно, псу тоже понравится за городом побегать. — Это не проблема, ничего не имею против метро. Вскоре они благополучно заперли квартиру и, кажется, довольно мирно стали спускаться по лестнице, когда им навстречу из своего жилища вынырнул Шерлок и занялся любимым делом – комментировать и провоцировать их пару. — «От жажды умираю у ручья, смеюсь сквозь слезы и тружусь, играя», — кривовато проскандировал детектив, рассматривая Мориарти. — Вийон, когда сочинял свою Балладу в Блуа, даже предположить не мог, что через пятьсот лет его слова воспримут как руководство к действию. Выглядите как два педика, удочеривших ребенка. Уотсон и Мориарти невольно переглянулись и оба проверили, поняла ли Рози хоть что-то из прозвучавшего. Но та, очевидно, не поняла и не заинтересовалась новым словом, за которое Шерлоку грозила групповая расправа. — Шерлок, мы едем за елкой. Хочешь к нам присоединиться? За городом снега побольше, да и лучше чувствуется дух Рождества, — предложил Джон. «Скажи нет», — транслировала кислая мина Джима, которому еще и этого не хватало, чтобы побольше раскочегарить доктора. Но одаренный дедуктивной логикой Шерлок был от природы глуховат к невербальным знакам, если, конечно, у человека не частит пульс, дыхание или тот не провонял гормонами стресса. — Я в игре. Ну все, пиздец. Пока Джон копошился с билетами, успокаивал собаку и отвечал на сто вопросов Рози, эти двое, быстро устав от дежурных фраз, болтали без умолку, прекрасно себя чувствовали, и если бы доктор развернулся и ушел – не заметили и благополучно съездили бы за елкой вдвоем. — Смотрите, — довольная рожа Паука отражалась в оконном стекле вагона, — теперь мы втроем выглядим как два педика и трансгендер, родивший нам. Джону вообще не было смешно, чего не скажешь об этих «двоих из ларца одинаковых с лица». Голос в голове издевательски шептал, что Джим и Шерлок снова близко, живут на расстоянии лестничного пролета, и ничто не помешает им при желании вспомнить былое, пока Джон уперто держит Паука на расстоянии. А он даже об этом и не узнает. — Заткнись, — на грани слышимости процедил Джон внутреннему голосу. Мориарти повернул к нему лицо, сканируя мимику и вдруг обхватил его ладонь своей. В любой другой момент это бы напрягло Джона, но сейчас он благодарно сжал чужие горячие пальцы и продолжил уже вместо Джима подначивать Шерлока. Они срубили елку, слепили пару снеговиков и выпили чай из термоса доктора.  — Ты в порядке? — губами изобразил Холмс, утрированно высокоактивно поправляя на Джиме шарф и застегивая верхние пуговицы его пальто. Шерлок однажды уже насмотрелся на то, как болеет Джим, вечно бегающий нараспашку и сетующий на жару в минус тридцать. — «Трещит мороз – я вижу розы мая. Долина слез мне радостнее рая. Зажгут костер – и дрожь меня берет, мне сердце отогреет только лед», — строчками из той же баллады ответил ему Джим. — Джону нужно время. Он и любит насмерть, и прощает тяжело. Но когда он простит – это будет окончательно похоронено в прошлом, — поддержал как мог Холмс, не убирая рук. — Полапай меня еще, и назавтра уже некого будет прощать. Уотсон уже давно ждет повода мне врезать. И улыбаются, как помешанные. И вот подкралось то злополучное Рождество, наполненное тихими разговорами домашних, перезвоном посуды и возни с подарками под ебучей елкой. Под завалом из подарочных коробок, в самом низу этой пестрой кучи лежала последняя, небольшая черная коробка с именем Джона.  — Папа! — восторженно заголосила и захлопала в ладошки Рози, порываясь помочь Джону с распаковкой. Но тот решительно отказался от помощи, то пряча коробку за спину, то поднимая над головой. Неужели опасался, что Мориарти мог засунуть туда нечто, что могло быть противопоказано для детских глаз? — Это мне, я первый, крошка, — обескураженно буркнул Джон, рванув бумагу и приоткрыв коробку. Быстро взглянув на содержимое, он, не сдержавшись, чертыхнулся и поспешно скрылся в ванной. Джим слышал, как распахивается окно и ключи от его дома с оттиском адреса на анатомическом сердце-брелке с лязгом приземляются на асфальт. Потом на мелкие истерические кусочки были порваны три пятничных билета на канадское озеро Эри, сработал смыв унитаза. Хлопнула дверца шкафчика для полотенец – а значит, семейный фотоальбом Джима доктор выбросить не решился, когда увидел на обложке его прапрадеда в пенсне и бакенбардах, а рядом по-лебединому изящно сидящую бабушку в белых кружевах и смотрящую их фамильными черными больными глазищами прямо в душу. Крючок семейственности Джон фатально заглотил, просто не мог по-другому – Мориарти успел его слишком глубоко изучить. Когда-нибудь он не устоит и откроет альбом, увидит всю его многочисленную родню, а после станет в смятении и удивлении рассматривать в самом конце свои фотографии: Гензель и Гретель нежно переглядываются в свете рождественских гирлянд; новобрачные Уотсоны на пороге церкви смеются во всполохах фейерверков из белого риса; малышка Рози сосет пальчик на груди уснувшего в кресле Джона. Семья Джима, пусть его и нет ни на одной из фотографий – в альбоме еще остались свободные страницы. — А где? — обескураженная Рози указала пальцем на пустые руки вышедшего к ним напряженного отца, а после полностью переключилась на волосы своей куклы, раздирая ее сложную прическу и явно задумав что-то свое со множеством заколок и тюбика с блестками. — Там была маленькая пичужка, крошка, и мне пришлось ее отпустить. Такие птички не живут в неволе, они становятся очень грустными, болеют и забывают свои песни. Им нужно много пространства, величиной в целое небо, чтобы свободно летать. Чтобы снова петь. Они постоянно мигрируют на юг и обратно, а у нас… такая тесная квартирка с прожорливым и громким псом. Пичужке здесь не место, – он пристально посмотрел на Мориарти и подчеркнуто добавил. – Пичужка должна улететь. Тот с хрустом сжал челюсти, и чашка с какао в его руке мелко затряслась – Мориарти накрывало яростью, а запредельная сука напротив даже бровью не повела. Эти зрачки-пули ни на миг не скрылись за веками, провожая и дырявя его удаляющуюся на кухню спину.  Пока Мориарти гремел створками кухонных шкафов в поисках мифического алкоголя, Джон увел Рози в спальню и включил ей на плеере аудиосказки, предчувствуя надвигающийся скандал. Паук зря старался, ведь Джон давно убрал весь алкоголь из дома, когда забрал ребенка у Хупер. А также хорошо помня неадекватное нетрезвое поведение Джима, которое больше никогда не должно было повториться в этом доме. Тот выскочил из кухни ни с чем и шагнул вплотную к Джону, который уже тяжело дышал и сжимал побелевшие кулаки, готовый в любой момент накинуться на противника. — Я еще не распечатал свой подарок, — процедил Джим, хватая его за подбородок. Да ему, оказывается, даже пить не нужно, чтобы озвереть. — Забирай свой рисунок и убирайся, — отрезал Джон, и за дверью детской послышалось угрожающее рычание псины-бастарда. Джиму страстно хотелось приказать ему немедленно стать на колени, влепить пару оплеух и призвать к покорности. Вот прямо, блядь, до зуда под кожей – на место поставить и заставить глазами в пол уткнуться. Отодрать насухую, как подзаборную шлюху под крэком. Но перед ним Джон, и с ним так нельзя.  Джон, которого так и не вышло сломать, но получилось кое-что похуже – искалечить; которого так и не смог уберечь от себя, оставив после их сближения лишь видимую оболочку нормального человека, «все того же» Джона. Он до сих пор успешно функционирует в социуме, он чувствует и желает, но стоит только к нему прикоснуться – неверным словом или рукой – как сразу понимаешь, насколько сильно он стиснут и перетянут внутри, насколько хронически воспален, заражен, пребывает в острой фазе, насколько с трудом справляется с этим бунтующим телом и сбоящим сознанием. С ним можно (жизненно необходимо) только по-хорошему, как напутствовала покойная Гарри, как Джим и сам давно уже считал с него и принял к действию. Такие вещи он всегда уяснял с одного раза. Они еще никогда не были так далеки от давешних фантазий Мориарти сделать доктора своим постоянным нижним, ввести его в Тему, открыть мир абсолютного доверия и чувства безопасности, освобождения через контролируемую боль и удовольствие. Как никогда Джон транслировал отныне лишь постоянную боль и колоссальное недоверие, источником которых видел его. Это долго давило и почти уже раздавило Джима, но сворачивать со своего пути он был не намерен. Остывающий Мориарти расцепил пальцы и уже мягко погладил доктора по щеке, приблизил свое лицо к его на расстояние вдоха, но целовать не спешил, давая время успокоиться, спрашивая разрешения. Джон сморгнул, невольно взглянув на губы напротив, его кулаки разжались и взмокшие ладони нервно потирались о джинсы. Лучше бы Мориарти уйти наверх, а еще лучше к себе домой, но Джону уже выть хотелось от тоски по человеческому теплу, поэтому он позволил. Позволил себе и ему застыть в этом моменте, разделить неспешный поцелуй, притулившись к стене; позволил Мориарти стечь к своим ногам и заняться своим полузаинтересованным членом. Джон был обескуражен, ведь у Паука получалось как-то завести этот сбоящий механизм: заласкать языком, пропустить в глотку, вовремя сменить ленивый темп и нежные влажные поглаживания на жесткую хватку и по-хищному агрессивный заглот с проворотом. Джон снова чувствует себя загнанным в угол от накатившего удовольствия и ничего больше не может, кроме как вскрикнуть: «Блядь!» и с дрожью от зубов до пяток кончить. Если бы он все также истово верил в совместные прошлые жизни, то приписал бы эту заслугу их физической совместимости; но он уже не знал, во что ему верить, поэтому отдал эту победу «непостоянной» сущности Мориарти, который в своем рту держал предостаточное количество хуев, чтобы мастерски научиться доставлять им удовольствие. Естественно, ни в какую Канаду они не полетели, а Джон снова стал отстраненным и с утра до ночи нагружал себя делами или убегал с Шерлоком в заснеженную утробу вечернего Лондона.

***

Джима передернуло от воспоминаний тех дней и осознания, какой путь пришлось им пройти, чтобы доктор чуточку больше начал доверять ему, постепенно свыкаться, что Джим никуда от него не уйдет, перестал инстинктивно напрягаться и ожидать худшего, когда что-то между ними начинало идти не так. Наконец до Джима дошло, что доктора порадует нечто такое, что пригодится всей их семье, что-то общедомовое, в чем есть радость и для других близких. От подобного он не решится отказываться и точно будет пользоваться, чтобы хорошо было и другим в его компании. И нет, это не сковородка, хотя это было бы неплохим троллингом его сексистского настроения в браке с Мэри Уотсон, когда Джон жестко требовал от гиперактивной жены исполнения нацисткого «Киндер–Кюхе–Кирхе», а не совать нос в их расследования и названивать ему от скуки. Мэри больше нет, а за сковородки и ребенка теперь отвечает сам Джон, которого, впрочем, это никак не ущемило. Он спокойно принял трудности на себя, не жаловался и наверняка даже поблагодарил бы за столь практичный презент. Мориарти купил ему дом на колесах. — Джим, это то, что я думаю? — Джон замер на пороге дома и уставился на серебристый «Челенджер», перевязанный огромным черным бантом и припаркованный в неположенном месте. — Да, твой подарок ко дню рождения. Надеюсь, тебе понравится… — в горле невольно пересохло. Если доктор начнет его сейчас отчитывать, то он возьмет в подвале топор и расхерачет эту двухтонную «семейную мечту» к чертям собачьим. — У меня он вообще-то восьмого числа, ты поторопился с датой, так что торт сегодня есть не будем. Но все равно, спасибо.  Джим медленно выдохнул и приобнял его. — Нет, Джонни, я его вовремя дарю. На твой день рождения мы уже уедем на нём есть торт в какое-то другое место. — Поверить не могу, мое первое собственное жилье, — воскликнул доктор, хлопая шкафами на маленькой кухне и проверяя санузел. — Чувствую себя любовником леди Чаттерлей.  — Хороший тон – это дарить любовникам просторные апартаменты в удобном для себя районе за страстный секс или хотя бы регулярный, — ворчал Паук. — А для тебя вот это самый подходящий вариант, чтобы ты мне в очередной раз мог не дать, вытолкать за дверь и уехать куда подальше. — Это весьма практичный и самый милый вариант, Джим. Ребенок с псом с ума сойдут от радости. — Ну да, уютненько. Правда тут тесно и особо не развернешься, прямо как у тебя в… Джон откашлялся на его сальные шуточки и благодарно стиснул в объятьях. — Джим, обычно все комментарии к подарку пишут в открытке, так что можешь все свои претензии и колкости изложить письменно. А сейчас не будем нарушать момент и лучше спланируем, куда поедем сначала. И фургону нужен гараж, из центра его вывезет эвакуатор, парковки на периферии тоже баснословные.  — Хорошо, солнце. Предлагаю первым делом поехать на пляжи возле Истбурна, там живописный мыс Бичи-Хед с маяком и культовые меловые скалы Семь сестер. А машину можешь ставить в хэмпширском домике, он ведь давно твой. Мориарти пристально всматривался в лицо Джона, ожидая возможную негативную реакцию, что по щелчку возникает, стоит лишь упомянуть их прошлые тяжелые отношения, особенно в привязке к тригону с Холмсом. Но вроде бы в этот раз пронесло, и в целом, Джон стал заметно стрессоустойчивее и позитивнее, перестал воспринимать каждое его слово как вызов, все реже оборонялся или уходил в себя. Он по-прежнему оставался прохладным из-за особенностей своего психотипа, но Джим больше не чувствовал того жгучего льда, что заставляет столбенеть все живое, на чем остановились эти чистые глаза. С ним Джим в былые времена как никто другой познал расхожее мнение, что лед обжигает больнее огня. Джим призадумался и на собственный счет в канве их новых отношений. Начать с того, что его совсем недавно сухое скованное тело снова наполнилось энергией, кожа из сероватого пергамента с сетью вен вновь налилась оттенками сливок и упругостью, а волосы перестали так безбожно выпадать. Он перестал видеть в зеркале стареющего папика под сорок, а видел лишь того прошлого пацана с опасным взглядом, а порой и вальяжного хищника, насытившегося мясом и осевшего в кущах таинственного сада – каким всегда помнил себя до.  И все это за столь короткий срок, а ведь они еще даже не начали стабильно трахаться, не считая пары невменяемых эпизодов – он просто высыпался рядом с Джоном, забравшим все его кошмары. Он просто жил и дышал рядом с ним, искренне заботился о нем и получал не меньше в ответ, исцелялся, наполнялся соками и распускался, словно колючий чертополох дурманящими медоносными цветами. Джим всегда считал себя влюбчивым, но как же он ошибался, рассуждая тогда о любви как о падающей звезде, яркой и стремительной, которая исчезает еще до того, как попробуешь рассказать ей о своих желаниях. Была и нет, а ты снова высматриваешь следующую, чтобы с ней уж наверняка получилось. Эта ебанутая холеричность быстро открывала его сердце и быстро же избавляла его от ненужной ноши. Довольно рано Джим перестал ждать чудес от августовского звездопада в своей жизни, только сладко любовался им и подсчитывал, сколько там ему нападало. И вот оказалось, что он полжизни херней страдал. Джон показал ему, что любить – это прежде всего испытывать боль. Даже если ты и не собирался раскрываться этому чувству, любовная холера легко преодолевает все барьеры, раздирая твою грудь до дымящейся мякоти, и бьет, жжет, рвет. Тяжело, несправедливо, неудобно, абсурдно, фатально – вот под какими грифами протекает отныне твое существование. Это непроходящая хроническая боль, которую не берут никакие анальгетики, а только лишь один тяжелый наркотик, что синтезирует собственный организм рядом с объектом любви. Она вытаскивает из тебя требуху и запихивает назад уже в произвольном порядке, так что сердце теперь оказывается в пятках, мозг перетек в член, а остальное стянуло узлом, реагирующим на погоду, пыльцу и курс валют. Это гангрена, что пожирает изнутри, от чего ты хочешь убить или сдохнуть, но только бы прекратить эти издевательства. В объятьях любви ты еле стоишь на ногах, словно тебя раз сто пырнули ножом. Тебя потоками покидает кровь, дерьмо и жизненные силы, но её руки крепко держат и не дают пропасть. Вспышки счастья во всей этой дряни такие редкие и ослепляющие, что их с благоговением собираешь и ревностно хранишь в разъебаном сердце, как самые драгоценные моменты в жизни. Чутко ждешь, когда же коллекция пополнится новым крошечным бриллиантом, что осветит дорогу в самую длинную ночь. Кроме как смириться и положить все к ногам этой проклятой любви, другого выхода нет. Но важно успеть это сделать вовремя, ибо даже для самого большого чувства может быть непоправимо поздно. В их случае с Джоном он почти что опоздал, но все же схватил за хвост и крепко держал зубами такую верткую и призрачную надежду на их воссоединение. — Сто лет не был в Истбурне, — хмыкнул подтаявший доктор и сам поцеловал Джима, вытаскивая того из дум и неспешно наматывая на язык его душу. В окрестностях Истбурна они все несколько дней бродили по пустынным пляжам, рыбачили на скалах, а в последний день, украсив раскладной навес автодома фонариками, устроили вечеринку для Рози, чтобы она могла переодеться в Эльзу, перепачкаться с головы до ног тортом и потанцевать. Фургон они расположили в живописном месте, у маяка на мысе Бичи-Хед, который днем был похож на невзрачную церквушку, а ночью устраивал завораживающее светопреставление, рассекая мощным лучем надежды окружающее пространство.