Love is love

Больше в этом месяце вместе они не засыпали. Через пару дней наступил июнь. Начало лета принесло с собой сессию у Тобио и просмотр у Шое. Тот задолжал несколько работ, и у него было всего-ничего времени, чтобы досдать долги. Студентов будто выдернуло из марева бесцельного и ленивого времяпрепровождения, и всякую минуту они вынуждены были тратить каждый на свое: Шое заперся у себя и рисовал, рисовал, рисовал без передышки, а Тобио зарывался в конспекты, периодически бегал к телескопу и что-то беспрестанно чертил не хуже художника-графика. Ячи, словно старшая сестра, бегала между их домами, передавая то одному, то другому угощения из кафе. Они с Киеко считали, что эти двое и поесть забудут, если им не напоминать. При этом обе магическим образом успевали учиться, и, когда им наконец удалось собраться вчетвером в квартире Хинаты, тот жаловался Шимидзу на ее же девушку: та слишком идеальна! Конечно, тяжелее всех приходилось Шое. Тобио видел. Он не мог сказать точно, в чем это выражалось: возможно, движения стали более торопливыми и суетливыми, а может, и не стали. Шое, в конце концов, всегда был суетливым. Беспорядок у него дома тоже был совершенно обычным. Никаких внешних следов абсолютной моральной усталости не наблюдалось, и Тобио как обычно не знал, верить этому странному ощущению или нет. Кагеяма просто решил не трогать его. Ячи с Киеко Хинату кормят, значит, все будет нормально. Зато просмотры — это быстро, быстрее сессии. Поэтому Тобио налегал, налегал как мог, учил-учил-учил, игнорируя слова Шимидзу о том, что ему бы поспать. Легче было не ложиться, потому что двух-трехчасовой сон сделал бы только хуже. Вся неделя казалась Кагеяме смазанной, как чернила гелевой ручки на глянцевой бумаге. Дни сливались, но километры текста аккуратно разбирались, выделялись маркерами, выписывались на поля в виде коротких заметок и ни в коем случае не путались. Проснувшись после всего этого кошмара вечером в воскресенье, из вчерашнего дня Тобио смог вспомнить только то, как пришел домой и лег спать. Зато сейчас он почти выспался. Недосып сказывался, но в данный момент Кагеяма был будто Тихий океан после бури. Умиротворенный и безмятежный. Широкая и глубокая водная гладь в лучах заката. Хината бы вспомнил про Айвазовского. Точно. Хината. Кагеяма понял, почему ему было так спокойно: он вырубился наглухо и совершенно забыл про докучливого шалопая. Два дня тому назад у Шое кончился просмотр, а вчера должны были быть результаты. Или сегодня. Или когда там. Кагеяма лихорадочно, повинуясь непонятному порыву, натянул бриджи, футболку, влез в тапки и повернул ключ в замке, чтобы добежать до дома Хинаты, черт возьми, оказывается, он соскучился. Уже вечер, и странно, что тот не пришел, а он бы пришел, да хоть через то же окно… но Тобио не успел: Шое кинулся на него с объятиями, как только Кагеяма открыл дверь. — Я смог, я смог, я смог, — повторял он, словно мантру, — я смог, черТ ВОЗЬМИ! — он принялся трясти Тобио за плечи, а тот не мог сейчас сделать для Хинаты больше, чем без слов позволить ему продолжить. Тот снова повис на нем и, кажется, плакал. — Большинство моих работ оценили максимально, — мямлил он в футболку Тобио, — даже с тем, что моя успеваемость в заднице. Что за магия, блин! — А ты еще сомневался. — Я просто вообще не думал, что могу заслужить хоть какую-то оценку, и… Кагеяма прервал его, проведя ладонью по взъерошенным рыжим волосам, нарочито, с нажимом, словно тот был котом. — Забей. Тебе же нравится самому. Вот и забей. Ты… — тут он сделал титаническое усилие и выпалил, — молодец. Хината засмеялся. — Перестань уже стесняться делать комплименты! Тебе четырнадцать или двадцать, а, Кагеяма-куун? — Ни слова больше, а то получишь, — Тобио попытался напустить на себя пугающий вид, но с Шое больше не прокатывало: он покатывался со смеху. — Применишь щекотку? Ы-ы-ы, Кагеяма-кун, как страшно! И в следующую минуту уже неистово дрыгался, потому что Тобио принялся его щекотать. К счастью, ему хватило и пары тычков, но Хината продолжал хохотать еще с минуту и даже уселся на пол. — Послезавтра мы с тобой, — заговорил он, пытаясь отдышаться, — выйдем с этюдником и красками на улицу. Я буду рисовать и продавать картины, а ты, — он посмотрел Тобио в глаза и засмеялся опять, — сдачу считать будешь! Кагеяма цыкнул и протянул ему руку, помогая встать, а потом влепил Шое несильный щелбан. Тот будто читал его мысли. Не по поводу сдачи, а по поводу того, что, возможно, продавая свои картины, он сможет (перевернуть что-то внутри людей, задеть их душу). Тобио знал, что у него получится, ведь его собственная Млекомеда уже заняла положенное ей место в доме (и в сердце Кагеямы). Должно быть, исход пари решился еще тогда. Сейчас он смотрел на Шое и вспоминал себя два месяца назад; проблема была в том, что он не мог вспомнить ничего примечательного о себе за тот период времени. Ему исполнилось двадцать. Он переехал и поступил. И все. Ничего выдающегося, кроме изредка подступающего отчаяния от одиночества. Это случалось редко, и большую часть времени Тобио был в порядке, он был не против пустой тишины в его квартире, тоскливого молчания вечерней улицы, на которой он жил, и редкого тихострунного треньканья его же гитары по выходным. А Шое появился из ниоткуда. Появился так, будто все это время основательно готовился к миссии по изменению его жизни. Он вспомнил двусторонку с детьми. Он вспомнил их болтовню на ступенях и обмен письмами на крыше. Вспомнил реку, небо, лес, чернику, цветы в кружке и сражение на подушках, и еще много-много всего того, что внезапно наполнилось огромным смыслом. Черт знает, почему. С Хинатой не приходилось задумываться перед тем, как что-то сделать: ты просто делаешь и все. Это естественно. Другими словами, с ним он чувствовал себя собой. Шое не изменил его жизнь. Он просто поднял на поверхность то, что всегда жило где-то в глубине, но сдало. Кагеяма разучился мечтать о космосе и в свои двадцать почти стал «вопиющим повзрослевшим лицом», как однажды заметил Хината. Тобио вздохнул. Осознание было для него не ударом молнии, но волной соленой морской воды, мягко накатывающей на песок, и его будто бы смыло вместе с мелкими ракушками, которые в то утро перебирал Шое, и унесло в океан. Холодные мокрые пальцы Хинаты не успели подцепить крошечную белую раковину. Не больше пары секунд в глазах Тобио светилось это осознание, а потом он хмыкнул: — Очень глупо с твоей стороны считать, что я гожусь только на пересчитывание сдачи, — и развернул Шое на сто восемьдесят градусов, пихая его в сторону кухни. Сейчас ему хотелось чаю, и он надеялся, что Шое поймет это желание без слов.