Love is love

Завтра наступило, и Шое ждал Тобио на пороге его дома в 9 утра. Ничего зазорного в их вылазке не было — сегодня суббота, хотя Тобио и предпочел бы поспать подольше. Кагеяма подхватил рюкзак, в который с вечера собрал мясные булочки, воду, коврик, фотоаппарат, полотенце и мяч по просьбе Хинаты. У того с собой был целый этюдник, перекинутый через плечо за грубую веревку, и термос с травяным чаем. Шое улыбнулся, они поприветствовали друг друга и двинулись. Их маршрут включал 15-минутную поездку на автобусе за городскую черту, где дома уступают место фермам с рисовыми полями, а дальше — небольшому смешанному лесу; оттуда они пойдут пешком. В автобусе Кагеяма намеревался доспать, и Шое, как ни странно, этому поспособствовал — всучил ему второй наушник, а сам стал наслаждаться видами. Тобио провалился в какую-то приятную музыку и сон, и вывалился оттуда, когда Шое стал трясти его со словами «подотри слюни, мы почти на месте». Они вышли из автобуса и одновременно потянулись. — Кагеяма, ты вчера не рассказал, почему красился в 14 лет, — внезапно сказал Шое. — Ты продолжаешь об этом думать? — Тобио сдержал зевок и пнул придорожный камушек. Он улетел недалеко. — Отстань, мне интересно, — Шое дошел до того камушка и поддал его носком кеда. Он улетел метров на 6, и Хината ухмыльнулся. — Ну, а почему хочешь покраситься ты? — Потому что мне иногда кажется, что это, — он запустил пятерню в свои волосы, — не мой цвет. — Тогда вот тебе ответ. — Оу, — отозвался Шое. Они дошли до того камушка, и на этот раз Тобио определил его, пнув серый кусочек гравия так сильно, что он подлетел на пару метров от земли. Шое побежал вперед (это выглядело смешно из-за этюдника), и, вместо того, чтобы отправить гравий в полет, подобрал и сунул в карман. — На память, — объяснил он. Через четверть часа они добрались до места; интересно то, что Шое, живя здесь всего-ничего, знал дорогу к реке (и еще кучу разных классных мест, по его словам) лучше, чем Тобио, который живет тут гораздо дольше Хинаты. Ему что, заняться нечем? С другой стороны, Тобио понятия не имел, как так вышло, что сам он ориентируется так плохо в почти родных местах. Возможно, его это просто не интересовало. Если быть до конца честным, Тобио вообще не знал, что его интересовало последний год или два помимо учебы. Это немного пугало. Они спустились по некрутому зеленеющему склону к берегу. Шое скинул этюдник и потянулся, вдыхая теплый майский воздух. Кагеяма отцепил походный коврик и расстелил на траве, вынул из рюкзака мяч и булочки и стал смотреть, как Хината раскладывает этюдник и мается с его содержимым. — Я это, — обратился он к Кагеяме. — Быстро! А потом покидаем мяч. — Давай. Надо сказать, Хината выбрал хорошее место, чтобы зарисовать пейзаж. Они находились на небольшой возвышенности, сзади них шелестел лес, а впреди раскинулись рисовые поля, и было видно приток реки, виляющий и уходящий на восток, где ближе к горизонту синело море. Кагеяма перевел взгляд на Хинату. Тот выдавливал на палитру краску из тюбиков, наносил на холст, и на нем уже вырисовывались небо, горизонт, очертания равнины впереди. Он действительно работал быстро. — Ты это чем? — спросил Тобио. — Акрил. Я хотел маслом, но потом передумал. Ты не представляешь, сколько с ним проблем, — он прищурился, оглядывая пейзаж. — Если я измажусь, то фиг потом ототрусь. — Это потому, что ты свинья, — фыркнул Кагеяма. — Эй! Я тебе сейчас, — он опасно помахал кистью перед лицом Тобио. — Сиди рисуй, — тот отодвинулся на безопасное расстояние. — Я не рисую, а пишу, ты ничего не знаешь. Кагеяма, возможно, действительно не знал этого, но он знал другое: здесь было действительно здорово. И сегодня они оторвутся.

***

И они оторвались. Хината закончил этюд примерно за час, запихал все принадлежности в этюдник и оставил работу сохнуть. Потом они потащились к воде, потому что Шое измазался. Хината отмывался от красок и заодно оценивал ситуацию; берег был высоковатый и скользкий — идеально для мести. Он сделал вид, что отмывает краску с лица, и наклонился слишком сильно; дальнейшее не мог предвидеть никто. Хината потерял равновесие и плюхнулся вниз, испуганно барахтаясь. Тобио без промедления свесился с выступа, протянув руку, и Шое, предвидевший такой вариант, цепко ухватился за нее и резко дернул Тобио на себя. Тот упал в воду и забарахтался так же отчаянно, как и Шое секунду назад. — Придурок, мне тут по пояс! — заржал Шое, ткнув Кагеяму в плечо. — Это тебе за свин… Он не договорил, потому что Тобио, нащупав ногами опору, тут же кинулся на Хинату, принявшись щекотать, получая тычки в ребра и живот в ответ. Битва закончилась капитуляцией Хинаты, потому что, все-таки, щекотки он боится смерть как сильно, и стерпеть ее просто не в состоянии. Напоследок он смачно обрызгал Тобио. Они выбрались из воды со счетом 2-2 (Хината настоял на очке за скидывание Тобио в воду), мокрые и хохочущие. Тобио благодарил богов, что взял полотенце. Благо, на солнце они обсохли быстро — весна в этом году не заставила себя ждать. После они решили побросать мяч. А если они решили, то это надолго. Кагеяма чувствовал себя необычно живым, как будто он спал последние пару лет, а сейчас проснулся. Точнее, его растолкали. Может, внезапное появление в его жизни Шое не было неприятным событием. Да, пожалуй, не было. Потом Шое предложил погулять по окрестностям и пофотографировать. Они много смеялись по пути. Шое шутил по поводу сходства Тобио с черникой, которую он нашел, когда они шли через рощу: — Кагеяма, — смеялся он, суя ему под нос пригоршню ягод, — это ты! И он опять расхохотался — уже с выражения лица Тобио, которое представляло собой одну из тех бесценных эмоций, когда он не корчил страшные рожи — а потом разом съел все ягоды. Теплый ветер ласкал кроны деревьев; Шое и Тобио шли вдоль проселочных тропинок, вдоль рисовых полей, ныряли в рощи и даже нашли небольшой обрыв — на склоне была поляна, и потом земля резко уходила вниз, где извивалась река, поблескивая в лучах уже предзакатного солнца, и было видно их городок, и горы вдали. Небо раскинулось над ними огромной голубой простыней, недосягаемое и в то же время такое близкое и родное, и Тобио хотелось запомнить, запечатлеть его, поэтому он сделал кадр, где было просто небо. Потом он понял, что это здорово, что у него впереди целая жизнь, чтобы смотреть вот так вот вверх и ощущать себя вот как сейчас. Свободно и счастливо. Поэтому он сделал еще десять снимков неба. А вспомнил бы ли он, каково это, если бы не Хината? В конце концов, он всегда любил небо. По крайней мере, в детстве. Тобио не хотелось проигрывать Хинате сотню очков, поэтому он убедил себя, что, конечно, вспомнил бы. Время близилось к восьми вечера, когда они сели на автобус. Тобио слушал болтовню Хинаты и смотрел в окно; а потом Шое притих. Он уснул, и в этот раз подтереть слюни просил уже Тобио. Они еле доволокли ноги до дома Кагеямы; тот с облегчением сбросил рюкзак и снял с шеи Хинаты свой фотоаппарат, повесив на крючок возле двери. — Ну, до завтра, — сказал тот, топчась на пороге. — Было круто, скажи? — Ага. Фотки тебе сброшу завтра. — Сегодня. Сбрось сегодня. — Чем реже будешь просить, тем быстрее скину. — Как угодно, — хмыкнул Шое. — Пока. Он уже повернулся, чтобы открыть дверь, но тут как будто что-то вспомнил; развернулся к Тобио и распахнул руки. — Ну давай, черника, иди сюда. — Я тебе это припомню, — засмеялся Тобио. Его щеки потеплели, когда он обнял Хинату. Шое ушел. Тобио так и остался стоять посреди прихожей. Щеки жгло, закатное солнце било в глаза, и по всему телу расходился странный трепет. Кагеяма не мог поверить в то, что возможно испытать что-то подобное от простых объятий, даже если учесть то, что он не обнимал никого уже очень-очень долго. Хотя с Шое возможно все.