Я нарисую на твоем запястье

Руслан лежал на холодном снегу, пачкая все вокруг себя вязкой темно-красной жидкостью. Испуганный, в одной драной футболке и полурваной кофте, беспомощно зажимая рукой кровоточащий нос, он выглядел жалко. Загораживая его собой, я боязливо смотрел на яростно глотающего воздух Рустама, напоминавшего сейчас взбесившуюся овчарку. Перекошенное от злобы лицо наполовину освещал блеклый фонарь, отчего атмосфера становилась еще более зловещей. Мне было страшно. Страшно видеть того, кто находился напротив меня. Страшно за того, кто лежал позади. Казалось, что я должен сделать что-то еще, пока меня не размазали так же, как и Корнева, но глядя на такого незнакомого Руслана, и его, показавшегося мне интеллигентным мужчиной, ноги сами собой приросли к земле. Я просто ждал. — Шафка! Ха-а...Да какого хуя ты вообще встреваешь!... — Рустам очнулся первым, подскочил и залетел кулаком куда-то в скулу. Явно целился в нос. Тупая боль отозвалась по всему лицу, отчего я рефлекторно пошатнулся и приложил холодную руку к месту ушиба. Напрасно я надеялся, что одним ударом это животное ограничится. Отхаркивая кровь, я пытался сфокусироваться после второго удара в живот. Тело уже отвыкло от постоянных побоев со стороны Руслана, отчего каждый удар приходился вдвойне больней. — Тоже ебешь его, да? Да-а, я знаю, его зад такой узкий...ха. Только я первый. Я первый убью этого ублюдка! Убью! — Рустама трясло. Его глаза лихорадочно бегали, а сам взгляд взирал на все происходящее как из пелены. Он был не в себе. Он был внутри дикого зверя, готового в любой момент наброситься. Корнев в сугробе выглядел не лучше. Боясь даже пошевелиться, дрожа от страха и холода, в нем смутно можно было вспомнить обычного садиста. Кажется, он даже сам не понимал, что происходит. — Убери этого сученыша, — сквозь сомкнутые зубы прошипел старший брат,отчего я не с первого раза услышал его приказ. — Убери эту тварь с моих глаз, сука! Кое-как выпрямившись и громко сглотнув, я осторожно подошел к Руслану. В состоянии некого аффекта, он явно не понимал, кто вообще стоит перед ним. Делал я все максимально плавно, без резких движений, стараясь не взбесить Рустама, то и дело сжимающего кулаки. Прямо как Корнев младший. Набросив руку избитого парня себе за плечо и крепко его охватив поперек талии, я, в который раз облизнув пересохшие губы, понес свою тушу в обратном направлении, откуда сам пришел пару минут назад. Последнее, что я видел, заходя за угол дома, как Рустам нервно всплескивает руками, явно что-то выкрикивая, и бьет мусорный бак. По всему двору разнесся мерзкий громкий звук. Мусорка отлетела куда-то в сугробы. До моего дома мы шли в полном молчании. У меня не было других идей, куда еще можно было бы пристроить эту тяжелую тушу. Из-за небольшой разницы в размере мне приходится идти неудобной походкой сгорбившегося старика, в противном случае пришлось бы действительно полностью тащить Руслана на себе. Тот в своем нынешнем состоянии лишь смиренно перебирал ногами. Взгляд был потуплен, а бегающие на скулах желваками лишь подтверждали то, что Корнева лучше не трогать. Не потому, что он зол. Потому что он разбит. Владея малой толикой кретинизма, я не сообразил сразу придумать оправдание для матери. Как только я открыл дверь ключом и вломился в дом, с избитым и замершим Корневым на руках, мама и сама позабыла, что всего пару минут назад репетировала крышесносную речь о том, какой же сын ее хуевый чурбан. Меня вновь окутала тишина, которая стала порядком утомлять. В нашей старой комуналке было слышно лишь гудение холодильника, шум телевизора и тиканье старых настенных часов, оставшихся еще со старых жильцов. К тому же неправильно идущие. Отойдя от некоторого ступора и взяв с меня тяжелую ношу, мать первым делом пошла с ним на кухню — обрабатывать все еще кровоточащий нос, который Руслан всю дорогу зажимал куском снега. Я же пошел искать для этого заморыша подходящую одежду. Хотя, таковой ее назвать все же было сложно — старые спортивные штаны оказались ему велики, а самая большая футболка наоборот, мала в плечах и грудной клетке. Весь образ Корнева сейчас был до боли комичен и необычен - побитый, в неподходящих шмотках, его трудно было назвать тем самым школьным ублюдком, с садистским удовольствием отбивавшем мне печень каждое утро. — Рассказывай, — спокойно потребовала мама, со вздохом входя следом в мою комнату. Подобранного парня мы оставили отогреваться на кухне вместе с зеленым чаем, сам же я пошел переодеваться. Уверен, он и сам понимал, отчего вдруг все разом сбежали. — Долгая история, — уклончиво ответил я, снимая с себя мокрый, от пота, свитер. — Рассказывай. Я вздохнул. Снял низ, аккуратно положив джинсы на спинку стула. В иные дни я бы просто бросил все куда-нибудь на кровать, но сейчас за мной пристально наблюдала мама, отчего требовалось быть примерным сыном. — Бродил по всяким районам, — издалека начал я, надеясь, что этой женщине, глядящей на меня в упор, скоро наскучит все это слушать. — Хорошо. Бродил. Дальше что? — Увидел то, чего не стоило. Мать вновь вздохнула, поняв, что сейчас я точно не намерен раскрывать ей что-либо. Как и всегда, впрочем. За это она меня и ненавидела. И в то же время любила. Потому что я очень скрытный, и потому что я ее сын. — Почему именно он? — Очередная тайна бытия, — развел я руками, обозначая, что диалог окончен. Мама была расстроена и взволнована, тем не менее, как только мы вышли из моей комнаты, ее выражение лица удивительным образом переменилось на самое доброжелательное и добродушное. Смотря со стороны, можно даже подумать, словно я просто позвал старого друга на пирожки с картошкой, которые так хлопотно готовила моя матушка. И вовсе это не избитый в кровь ублюдок, измывавшийся надо мной долгие месяцы. Я не мог не удивляться этой, вдруг внезапно открывшейся маминой способностью. Видимо, столь ненавистная ею работа администратора в местном баре требовала определенных навыков, даже таких. — Ну что, Руслан, как пироги? — Вкусно вроде, — прогнусавил тот в ответ, откусывая очередной кусок маминого творения. Налив и себе полную кружку крепкого черного чая, я сел за стол к остальным. Что-то мне подсказывало, что предстоит нам еще много обсудить. К моему удивлению, и, нескрываемому сожалению, мама, подогрев нам по очередному пирожку и бросив на стол где-то найденные вафли, поспешила оставить нас одних: — Я же ведь так и не узнала, чем дело кончилось, — улыбнулась она, уходя обратно в гостиную с телевизором. Я остался с Корневым наедине. Первые минуты я не знал, куда деть глаза, отстранено швыркая горячим чаем. Руслана, казалось, нисколько не волновали посторонние раздражающие звуки. Казалось, его извращенный зверский аппетит наоборот, просыпался еще сильней. Вафель не осталось. Ровно как и пирожков, и моего чая. Сидеть вдвоем за пустым столом, как тушканчики, было неуютно, а молчание лишь усугубляло неловкое положение. Я кинул грустный взгляд в окно. Обычный, уютный спальный район, погрузившийся во тьму зимней ночи. Подобные моменты крайне сильно въедались мне в душу, закрадывались куда-то под вены. Мысль о том, что когда-нибудь эти сугробы снега на крышах все же сменяться сухой летней пылью ужасали. Я любил зиму. Я любил ночь. — Спасибо за...ужин? — Руслан первый не выдержал нагнетающей атмосферы, хотя его брошенные куда-то в пустоту слова положения наоборот не спасли. Мы оба понимали, что сегодня что-то поменялось. Если не внутри нас, то где-то между нами, та прочная крепкая нить школьных издевательств стремительно рвалась, чем больше я смотрел на понурого, как псина, Корнева. Я буквально услышал, как он перешагнул невидимый порог собственных чувств где-то глубоко в себе. — Спрашивай. — Что? — по тюленьи переспросил я, только потом поняв, как это было глупо. — Что что? Ничто! Мороз мозги выебал? — вдруг ни с того ни с сего ощетинился мой собеседник. Сейчас он уже больше напоминал мне того самого, старого Корнева. Таким он мне казался не столь уж страшным. Уж лучше всю жизнь видеть человека с одной его стороны полного мудака, чем внезапно осознавать, что ни одного человека нельзя охарактеризовать лишь одним словом. — Прости, — я не сдержал легкой ухмылки. — Это ты будешь говорить, когда у тебя презерватив порвется, — он продолжал плеваться своим ядом. А я улыбался. Улыбался как дурак, радуясь тому, что не стал свидетелем внезапного раздвоения личности. И продолжал убеждать себя в том, что случившееся час назад, было не столь жестоко и ужасно. Самоутешение. — Вы с Рустамом...м-м... — я не мог подобрать нужных слов для описания. Это не выглядело, как обычная драка двух братьев. Это походило на лютую ненависть. На убийство. — Мы слегка повздорили, — потрогал нос мой гость, резко скривившись от боли. Мама намазала его какой-то мазью, отчего он все время чесался. Промолчать на этот счет, Корнев, конечно же, не мог: — Что за хуй-то! — Обошелся бы и просто спасибо. Радуйся, что моя мать не намазала тебя мочевиной, а в чай не засыпала слабительного, — теперь этот мудак вновь начал меня раздражать. Если не своей вспыльчивостью, то оскорбительным отношением уж точно. — Ха. С чего бы ей это? — фыркает Руслан, откидываясь на спинку стула, по прежнему держа в руках уже пустую кружку. — Напомнить? — Блять. Ты меня всю жизнь попрекать этим будешь!? — этот садист разозлился. Взорвался прямо у меня на глазах, вскакивая и отшвыривая ту самую, пару секунд назад державшую кружку, на пол. Та разбилась с жутким звуком. — Меня блять только что избил собственный брат! Не просто избил, он мать твою, хотел задушить, уничтожить! Отомстить судьбе за ее ошибку! Мной! Ты думаешь, мы не поделили кто какую футболку оденет или чья очередь рубиться в приставку?! Нет блять, тупой ты кусок говна, он ненавидит меня! Потому что я виноват! Во всем! И отец меня ненавидит, и вся школа, благодаря тебе! Я и сам себя ненавижу! Нашелся, пиздострадалец, в жопу подуй, головку поцелуй! Ты...ты просто... Корнев опустился на стул. Прикусил губу. Сглотнул. Вновь весь словно уменьшился, пытаясь скрыться ото всех осунувшейся спиной. — Ты просто нихуя не знаешь, — закончил он. Его слова оскорбили, унизили, но при этом донесли одну простую истину. Корнев тот еще мудак. Но как и у обычного человека, у него есть проблемы. Только нихуя не маленькие. Мне было его жаль. И стыдно. За что — сам не понимал. За что-то. За то, что стал ковырять своей лопатой там, где не следовало. Руслану же, напротив, видно уже на все было плевать. И на одну из моих любимых кружек, осколки которой красочно разлетелись по всей кухне, кое-где поцарапав покрытие пола. — Я уберу. От внезапно пронзившего тихого голоса позади меня я заметно вздрогнул на стуле. Недавний оратор словно и вида не подал, но слегка при стыдился за закатанную истерику — видимо, в порыве гнева он позабыл, что мы с ним не одни в доме. — Я там постельное белье для Руслана приготовила, — кряхтя и нагнувшись, мать достала из угла комнаты веник с совком, и осторожно подмела все осколки вокруг нас, дабы мы могли выйти из-за стола, не волнуясь о том, что какой-то микроскопический кусок воткнется в кожу. — Разложи ему на кресле. Поздно уже для похождений по улицам. — Ангелина Стефановна, правда не стоит, мои вещи уже высохли, да и потом... — Куда ты с такой рожой избитой пойдешь, солдат? — отрезала эта вмиг ставшая строгой женщина, отрываясь от уборки. — Но мам... — разделяя мнение Корнева, я тоже был не сильно рад сложившейся внезапно ситуации. — Цыц. Поздно уже, — все так же четко отрезала она, вновь подметая веником осколки, четко показывая, что разговор окончен. Против воли пришлось идти в свою комнату, с семенившим следом парнем в моих штанах. Пока я раздвигал ему складное кресло и пытался постелить на него простыню, нежеланный гость мало того, что не помогал, так еще и откровенно пялился по сторонам. — Это...ты сам? — спросил он, разглядывая приклеенные над рабочим столом всевозможные зарисовки растений, с кучей каких-то пометок. Мне же стало стыдно. Как девчонка, ей богу, развесил всю эту сентиментальную хуйню. Конечно же, вешал я их не для того, чтобы такие случайные гости пялились на мои рисунки. Скорее как наглядное пособие наиболее схоже с настоящими экземплярами фауны. Но все это было так муторно и долго объяснять, поэтому я просто ограничился простым: "Да", и принялся заправлять одеяло в пододеяльник. Руслан вдруг разом стушевался и, хвала небесам, отвлекся от всей этой нарисованной чуши. — Не надо одеяло. — В смысле? — не понял я, оставаясь в глупой позе короля — в одной руки скипетр, в другой — держава. Только одеяло и тряпка в горошек. — Я без него сплю. Жарко мне, — сконфузившись непонятно от чего, он отвернулся обратно к моему компьютерному столу, рассматривая рисунки, журналы по ботанике и еще кучу всяких мелочей на подобии календаря и учебников. До меня доходило долго. Когда же дошло, я просто злобно швырнул тонкую тряпку на расселившееся кресло, относя одеяло обратно в шкаф в гостиной. Заодно под этим же предлогом решил быстро сходить в душ — умыться. В мою задумку влезла мама. Давно закончив с разбитой кружкой, она сейчас просто сидела за столом; на месте, недавно бывшем Руслана, и помешивала чай. Взгляд был туманным и где-то "не здесь", отчего я даже подумал, что она меня не заметила. — Знаешь, Егорка, — вздохнула она, все еще мешая чай, чем напугала меня до чертиков. Я как раз выходил из ванны, закончив с ночными процедурами. — Знаешь, я, наверное, плохая мать, — ее взгляд и впрямь был весь словно печально-удивленный, будто она и сама не хотела принимать правду, — но, я думаю, что ему сейчас и впрямь тяжелее чем тебе, Егорка. Нет, я знаю, ты столько от него пережил, он столько тебя измучивал, но... — Я знаю, мам, — обняв ее за шею, я вздохнул едва уловимый запах шампуня и краски на ее волосах, — знаю. Я постараюсь ему помочь. — Нет! Нет, нет, сынок ты не так понял...ты...ты не должен никому помогать. Просто ты, — она на секунду растерялась. Поглаживала меня одной рукой по спине. Я чувствовал ее уязвимость. Ее слабостью был я. — Постарайся его понять. — Ладно, мам, — устало оторвался от ее объятий я. Все таки, пора возвращаться в комнату. Мало ли, чего там этот припадочный учудить может. Уже почти выйдя из кухни,я вдруг резко обернулся, чем напугал нас обоих: маму — внезапностью, себя — одной просто истиной. — Ты самая лучшая мама в мире. Она тепло улыбнулась. Улыбнулась не просто губами. Всем телом, всей душой. Всей той материнской натурой и заботой. На душе стало легче. Войдя в комнату, первым же делом отыскал гостя — хотя, вот же он. Сидел на разложенном кресле, ко мне спиной. От вечерней гигиены он отказался по одной просто причине отсутствия зубной щетки. Я и не настаивал. Свою ему еще давать, разбежался. — Я выключаю свет? — прозвучало не столь вопросительно, сколько как факт, так что, даже не дожидаясь ответного кивка, я уже щелкнул выключателем. Комната погрузилась во мрак, хотя в столь привычной обстановке мне не составило труда в полной темноте добраться до своей кровати. Все чего я хотел — это чтобы этот сумасшедший день кончился. Корнев даже сейчас поступал по свински, то и дело ворочаясь и болезненно матерясь на каждый синяк. В конце концов, улегшись, он отдал комнату на растерзание тишине. Пока сам же ее не нарушил. — Спасибо, — неразборчиво, но весьма громко шепнул он. — За что, блять, Корнев? — вырываясь из сладкой дремы застонал я. Впрочем, этот вопрос относился не только к данному моменту, но и ко всей моей жизни, когда ее решил засрать этот ублюдок. — За пирожки. — Маме моей это скажи, — злобно ответил я, плотнее укутываясь в одеяло. Не понимал я, как в такой мороз и плохое отопление этот извращенец мог спать под одним пододеяльником. Вновь повисла тишина, убаюкивая меня своим спокойствием. Я слишком устал, чтобы думать сейчас о Руслане, его брате и пирожках. Вообще обо всем. Завтра. Все завтра. Уже уснув, я, то ли взаправду, то ли в уже очень реалистичном сне, услыхал еще одни слова: — И прости, знаешь. За все.