Я нарисую на твоем запястье

С тех пор Корнев стал частым гостем в нашем доме. Это получилось как-то само собой, без приглашения. Он приходил - я открывал. Иногда даже без побоев, просто так. "Твоя мама вкусно готовит", — ответил мне Руслан, не отрываясь от моего старого советского ящика. По нему шел какой-то старый неинтересный фильм. Мы делали вид, что очень увлечены им. Часто я не знал, что делать рядом с ним и как говорить. Мать в такие моменты обычно была на работе, поэтому мы сидели одни. Тишину разбавлял либо телевизор, либо звук кипятившегося на кухне чайника. Иногда мы даже не находились в одной комнате, наплевав на правила приличия. Для Корнева, как я понял, моя квартира и вовсе стала вторым домом. Его щетка стояла в стакане вместе с остальными. — Знаешь, Егорка, мне кажется, что он очень одинок, — мы с мамой сидели на кухне. Я доедал свои макароны, а она просто помешивала чай. Руслан ушел минут десять назад. — А мне так не кажется, — хмыкнул я, вставая из-за стола. Вот уж каким Корнев точно не был, так это одиноким. Даже в школе вокруг него вились какие-то быдловатые семиклашки, боготворя в своих глазах. Девчонки тоже заглядывали, только из-за кучи слухов не подходили — боялись. — Ты просто на него не под тем углом смотришь.

***

На Корнева я смотрел и сзади, и спереди, и сбоку. И везде он мне казался одинаковым. Среднего роста, с хорошими мышцами и постоянной злоебучей ухмылкой. Ну глаза у него порой цвет слегка меняли, темнее становились. Хотя, казалось, его карие глаза на такое не способны. Сам Руслан на меня смотрел редко, либо украдкой. Чего он точно смущался — я не знаю. А может ублюдку просто стало стыдно за свои деяния? Мне вот тоже было стыдно, если бы я пацана пиздил, а он меня потом пирожками угощал, да ночлег предлагал. Но об этом я с ним все равно не говорил — мучал, издевался. Мне было забавно наблюдать, как этот ублюдок не может даже заговорить о том, что когда-то было. Скорее всего, даже думает, что я позабыл. А потом я демонстративно снимаю футболку на ночь, каждый раз наиграно охая от боли. Корнев только гневно мычит и отворачивается к стене. Мерзко наверное смотреть на торчащую кость ребра. Когда-то не совсем правильно сросшаяся, она, тем не менее, не вызывала какого-то дискомфорта. Но куда важнее было то, как же я заработал этот перелом. Ублюдок как-то слишком уж сильно замахнулся мне в легкие. Не смотря на дистанцию и мнимое дружелюбие, мы даже умудрились в каком-то роде сблизиться. Корнев подсадил меня на горькие сигареты. Я увлек его ботаникой. Теперь каждый вечер проходил как своеобразный ритуал — мы курили перед возращением мамы, не спеша так, выходя на балкон в одних шортах и футболке. А потом, прихватив что-нибудь с кухни, просто листали книги. Иногда смотрели фильм через мой компьютер. Тогда Руслану приходилось забираться ко мне на кровать — с его кресла ничего не видно. Я как бы невзначай ставил между нами подушку, проводя мнимую черту. Он за нее не заходил. Я тоже. Как-то назвать наши отношения я не мог. Мы точно не были какими-то друзьями, но эта странная атмосфера, витавшая между нами наедине, немного смущала. Мы мало что могли обсудить, чаще молчали, но это было так правильно, что до боли раздражало. Между нами не было той неловкости, когда вдруг между друзьями в разговоре возникала пауза, мы не чувствовали необходимость в трате энергии. Текли по течению. Я был каким-то ленивым сомом, а Корнев напоминал рыбу-клоуна. Столько вокруг него шумихи и событий, столько сплетен, а на деле сидишь вот так с ним на кухне и думаешь — обычная себе рыба. Аквариумная. В полоску. Он кстати тоже был в полоску. То щетинился, показывая красный цвет опасности, то был настолько безмятежным и по особенному близок, что становилось страшно. И так по нескончаемому кругу — он беситься, потом остывает, бесится, остывает, бесится... К этому я привык. Он тоже привык к тому, что я редко реагирую на его психи. Вот и срывался по полной, выпускал пар, кричал. Я не злился. Чего на дураков время зря тратить? Все это просто смешалось с повседневной рутиной. Правда, смешалось настолько сильно, что я на время забыл, что Корнев все же сука. Причем полная.

***

Помимо моего дома м порой контактировали и в школе, пусть и в несколько странной форме. После той драки со мной, он редко присутствовал на уроках — весть о больном психопате облетела всю школу. Забавно, все его осуждают, а я, его жертва, стреляю у него сигареты за углом школы, ежась от декабрьского мороза. С начала первого снега мало кто высовывался в "курилку" — берегли свои яйца и мозги. И правильно делали. Корневу же шило в жопе мешало, отчего он, шатаясь где-то во время уроков, неизменно приходил в школу к большой перемене или к моим пробелам в уроках. "Уроки, вообще-то, прогуливать еще скучнее, чем на них сидеть", — говорил он. Так и жили — обветривая голову и убивая себя никотином. Я даже мог бы сказать, что мне нравилась такая распланированная повседневность. Пока этот конченный не ввязался в драку. Я толком не узнал, что произошло в тот день, кроме того, что Руслан неплохо приложил кого-то головой об лед. Не обошлось без больницы. И пусть все это проходило и не на территории школы, пусть пострадали не ученики, а какая-то шпана, учебная комиссия узнала об этом. — Мускулов больше, чем извилин? — не смог не спаясничать я, когда этот герой-любовник зашел после обеда. Если быть честным, я его ждал. Почему-то мне казалось, что именно ко мне он должен был прийти после случившегося. Меня проигнорировали, смерив лишь злобным взглядом, и ушли на кухню, за аптечкой. Не оставалось ничего, кроме как идти следом. Руслан переклеивал старые пластыри со своего лица, перематывал заново разбитые костяшки. Я демонстративно не помогал, откинувшись на спинку стула. — Тебе никогда не было интересно, откуда я беру те сиги, которые ты зачастил выпахивать, а? Я смутился. Когда сигаретный дым перестал разъедать горло, когда после никотина приходила приятная эйфория, я понял, отчего люди подсаживаются на это. И я подсел. А из-за того, что у Руслана всегда были сигареты при себе, я никогда не пытался сам их достать, да и толку — восемнадцати мне нет. — Сам покупаешь, — тихо вбросил я свои догадки. — Ага, когда это в нашем районе так запросто можно было купить курево в свои семнадцать? — парень злился, о чем оповестили меня его вздутые вены и белые костяшки пальцев на здоровой руке, сжатые в кулак. — Тебе разве не восемнадцать? — я чувствовал себя идиотом. Корнев же не чувствовал — Корнев знал. — А у тебя разве шесть пальцев на руке? — спародировал он мою невинную интонацию. А потом взорвался: — Нет, сука, не восемнадцать! Мог бы об этом и раньше узнать, друг ебаный, ага! Как же! Эти суки! Да я!..Блять! Откуда я должен был знать, что эти ебануте такие праведники закона! "Курение убивает", блять! Да жизнь меня эта убивает! Хуйло ссаное! Да блять, да, не смотри на меня так! Да, я сам полез! Потому что нехуй! Потому что я не "молокосос"! Руслан орал что-то еще и еще. Я старался не слушать его крики, как всегда ожидая, когда концерт уляжется. Он был как снежная лавина — обрушается на тебя, душит своими объятиями, а потом замолкает в безмятежной тишине, словно и не было никакого смертельного обвала. Возникшее молчание после своей истеричной сцены этот оратор нарушил сам же. Запомнил уже, что я никогда не начну беседу первым, после этих его концертах. Гордость ли это или просто неимение нужных слов — я сам не знал. — Та сука, — с желчью выплюнул он, намекая на директрису, — хочет чтобы я приволок отца. Хотела даже сама ему позвонить, манда вонючая. Пообещал, что сам с ним поговорю. Повисла небольшая пауза. Корнев что-то обдумывал, решал. Затем продолжил: — Он сейчас очередной курс проходит, пытается избавиться от хромоты. Хах, старикан, сам ведь понимает, что бесполезно. Но когда я прихожу домой, он прям оживает, понимаешь? Рассказывает про новые методики, говорит, что нормальным станет. И потом ЭТОТ. Он блять смотрит на меня, смотрит и ждет, когда я облажаюсь. И я облажался! Зарылся в гавно! Он же знает, знает...знает. Поток его мыслей уловить было трудно. Он вообще всегда так разговаривал, когда речь касалась семьи или брата — бессвязно, непонятно. Я потом часами мог думать над такими разговорами — он говорил о своей родне редко, сам я спрашивать не решался. Видел, что там что-то не так. — И что делать будешь? — Звать его. Сучьего сына этого. Я итак старику своему жизнь сломал. А Рустам мою. Что происходит между братьями, я тоже не имел понятия. Единственное, что было явно — это из-за него он не любил появляться дома. И он бил его. Обо всем этом насилии мы тоже не говорили. Руслан первым такую тему не начнет. Я и не настаивал. — Самогонку? — Доставай.