Я нарисую на твоем запястье

Нос неприятно пощипывает, в голове словно тяжелый колокол неприятно бьет по вискам. Болезненно стону, пытаясь подняться. Рядом лежит какой-то окровавленный платок, пытаюсь хотя бы собрать мысли в кучу. Выходит плохо. — Ты как? — только сейчас я заметил Корнева. Тот видимо сидел на кресле, сразу подорвавшись, когда я подал хоть какие-то признаки жизни. Губы покусывает, смотрит нервно. — Ты серьезно меня вырубил, сука? — я был не в том состоянии, чтобы устраивать разборки, но в душе неприятно кольнула обида. Еще бы ее не было — впускаешь человека в дом, предоставляешь ночлег, самогонкой вечно поишь. А он набрасывается на тебя на кухне. Как долго он меня бил, прежде чем я потерял сознание? Тело снова предательски дрожало, все еще помня, что этот человек сделал. Я не стал притворяться, что это не так. Да, мне снова было страшно. Опять школьный толчок, опять грубые пинки. Даже если бы хотел, не смог выгнать этого урода из собственной квартиры, и дело даже не в разной комплекции — у Корнева ведь нет очередного сотрясения. — Слушай, прости, я... — Съебись. Мне было тошно от него. От того, насколько он до сих пор прогнивший и мерзкий. Еще больше хотелось накрыться и дать волю колющим слезам разочарования. Я ведь поверил. Поверил, что он не такой моральный урод, что это обстоятельства, случайности, фаталити. И что ему нужна помощь. Поверил словам матери об его одиночестве. А теперь я даже не могу встать, потому что этот сукин сын в очередной раз чуть не пробил мне черепушку. — Я сказал съебись, Корнев. Или тебе тоже на кулаках показывать надо? По тому, как обреченно вытянулась его морда, я мог понять, что он удивлен. Потому что еще никогда я не выгонял его из своего дома. Потому что я не настолько низкая гнида, чтобы не пускать избитого парня. Потому что я не бесчувственная скотина, чтобы игнорировать его проблемы, которые внезапно навалились и на меня. И потому что я умею прощать. Кусать губы, заламывать пальцы, но все равно прощать. А этот ебанутый не может даже просто держать свою силу при себе. Я ожидал, что он опять вскипит, плюнет и уйдет, громко хлопнув дверью. Актер хуев, конечно, ведь он всегда так поступал, когда не мог сдерживаться. Вместо этого садиться на пол возле кровати, по-турецки, прямо напротив меня. Не смотрит, взгляд отводит. Прячет голову, утыкаясь в торчащий матрац с выбившейся простыней. — Да. Тихо так, хрипло. Я не сразу понял, к чему это было. Правда его избить просит? — Да, — повторил он, — изнасиловал. И вдруг разом Руслан потерял всю свою напыщенную гордость, сгорбился под моим взором, прямо как тогда, в самый первый раз, когда я увидел их с братом драку. Сидит, а плечи подрагивают, пальцы нервно карябают кожицу возле ногтей, Сам я лежал, боясь шевельнуться. Что-то в таком Корневе было такого, что казалось, одно неверное движение — и он замолчит, испугается, уйдет. И не вернется больше на мою кухню — гордость не позволит. — Я же в девятом классе отличником был. Представляешь, да? — не вижу его лица, но понимаю, что усмехается, — Учился. Даже на легкую атлетику ходил, с самого детства. В сборную попасть хотел. Глупо конечно, но все равно мечталось. Папа тогда еще инженером работал в одной компании. А мама...продавщицей была, обычной такой, в продуктовом. Не знаю, зачем я тогда... Он на секунду замолчал. Сглотнул, засопел шумно. — Секция далеко была, почти на окраине. Ездил на автобусе, даже привык как-то. А там, — он сбился с рассказа, снова замолчав, будто собираясь с мыслями, — Там в октябре дождь был. Сильный такой. Выхожу из спортзала — лупит. Не знаю, не знаю зачем...Я позвонил папе. Они тогда с матерью были, он наверное ее с работы вез. Попросил забрать и меня. Отец же у меня хороший. И мама тоже, — его голос дрожал, как бы он не пытался это скрыть, — Я ждал их под крыльцом. Ждал, ждал. Думал, что на автобусе быстрее бы было. Потом брат позвонил. Кричал что-то в трубку, орал бессвязно. Он мне редко звонил, мы даже виделись не часто. Он тогда вуз заканчивал, квартиру снимал поближе к университету. Я тогда почти ничего не понял, умудрился под дождь выбежать. Стоял, мок. И в голове только "Это ты маму убил, это ты...ты...". Он всхлипнул. Сдерживался. Я не знал, что мне делать. Хотелось что-нибудь сказать, утешить. Понимал, что лишнее. Что оттолкнет, не примет жалость. — Они в аварию из-за меня попали, понимаешь? — его голос хрипел, разговаривал на разных тонах, — Мама из-за меня умерла. Отец инвалид. Из-за меня. Из-за меня все. И брат. С...с катушек. Совсем. Я понимал, принимал все. Молчал, папе не говорил. И без того было тошно, когда смотрел на него. Хромой. Изуродованный. Из-за меня. Он сам никогда этого не говорил, но я знаю. Знаю, по тому как смотрит вечно, взгляд отводит. Он тоже меня винит. И Рустам. Они все...А потом...Не знаю, как так вышло. Я не сопротивлялся никогда. Потому что он прав. Потому что я заслужил. А потом он стал срываться еще больше. И трахнул меня. Слова уже давались с трудом. Он спешно вытирал слезы на щеках, надеясь, что я не вижу, все так же склонив голову вниз, упираясь на кровать. А я видел. Лежал, смотрел все это время на него. Ком в горле застрял. Хотелось что-нибудь сделать. Просто протянул руку. Положил на его макушку, огладил короткие черные волосы, что слегка кололи ладонь. Успокаивал, поддерживал. Не знал. Как подобрать слова. Поэтому просто молчал. Он не шевелился. Не отталкивал, но и не подставлялся под теплую ладонь. Просто сидел. Слезы уже не смахивал. Плакал тихо, не поднимаясь. Я убрал руку. Сел на кровати, поджав под себя колени, вздернул его голову. Корнев, видимо, был удивлен и обескуражен. Иначе не позволил бы такое, не дал увидеть свое лицо. Карие глаза покраснели, опухли. Щеки такие же красные, влажные от слез, губы распухли от прикусывания. Смотрит ошалело. Просто утыкаю его куда-то в ключицу. Обнимаю за шею. Крепко, что бы не сбежал. Что бы не напустил на себя эту маску ублюдка. Ничего не делает, сидит сначала молча. А потом остервенело хватает за футболку на спине, тянет сжимает, хватается как за спасательный круг. Утыкается мне в ложбинку ключицы. Чувствуя горячие слезы на собственной коже, его нервное дыхание от всхлипов. Подрагивает в моих руках, пока я глажу его по спине, успокаивая. Поза неудобная, ноги быстро затекли, но все равно сижу, не двигаюсь. Молчу. Думать о рассказе Руслана не хочется, как и обо всем другом, поэтому просто прикрываю глаза. Не знаю, сколько мы так сидел. Руслан прекратил плакать — я больше не чувствовал влаги на шее. И все равно продолжал сидеть в моих объятиях. Его ресницы щекотали кожу, дыхание выровнялось. — Спасибо, — прохрипел он. Я улыбнулся, уткнувшись ему в макушку. Руслан не видел, зато почувствовал. Оторвался от меня, разрывая объятия. Сел, теперь уже прямо. Смотрит на меня снизу, голову задрал. — Правда. Спасибо. Весь его вид какой-то болезненный, усталый. Лишь глаза по-прежнему сверкают от невысохших слез. Киваю, улыбаясь кончиками губ. Руслан повторяет за мной, словно пытаясь доказать, что теперь он точно в порядке. Его улыбка кривая, губы подрагивают. — Надо убраться на кухне, — вспоминаю я. Кроме нашего побоища Руслан же умудрился еще и бутылку разбить. Встаем одновременно. Корнев идет на кухню, я в ванну — за метлой и совком. Убираемся вместе, осколки скидываем. Тряпка для пола провоняла водкой, мусорный пакет порвался от стекла. Все делали молча, не сговариваясь. Сейчас нам обоим надо было подумать. Мама приходит через пару часов, уже вечер. Застает нас у телевизора — сидим вместе на диване. — Ужинали? — спрашивает она, снимая пальто. — Ага, — отвечаю я за двоих. Корнев отвернулся, не желая на нее смотреть. Его глаза все еще опухшие. По телевизору какая-то ересь, в сюжет которой я не особо вникаю. Как и Руслан. Чувствую его колено, столкнувшееся со моим, касаемся локтями. До этого он трепетно относился к личному пространству, всегда садился чуть подальше, на другую сторону дивана. Задумчивый, на экран тоже не смотрит, уткнулся немигающим взглядом куда-то в ковер. Время близиться к ночи. Не сговариваясь идем в мою комнату, вместо обычного света включаю светильник. — Ты можешь принести воды? — просит Руслан, снимая футболку. В отличие от меня в одежде спать он не привык. Киваю. Не хочет сталкиваться с моей мамой. Оно и к лучшему — не будет вопросов. Как и ожидалось, она была на кухне. Печатала что-то в ноутбуке. Налил воды в самую большую кружку, не зная, сколько Руслан может выхлебать. — Новый год скоро, — говорит мама, когда я уже собираюсь уходить. Неопределенно киваю, не понимая, к чему было сказано. — Хочешь, позовем Руслана праздновать с нами? — Хочу, — отвечаю честно. Мама улыбается. Иду обратно в комнату. Корнев уже сидит на разложенном кресле, читает одну из моих энциклопедий. То ли действительно интересно, то ли просто рассматривает картинки. Ставлю кружку на рабочий стол. Сам ложусь на кровать, стараясь не вспоминать о произошедшем. Зарываюсь в одеяло с головой. Корнев еще сидит, читает. Я слышу, как он переворачивает страницы. Через какое-то время ему это занятие, видимо, надоело. Под одеялом не видно, но я точно мог сказать, что он сейчас делает. Встает с кровати, откладывая книгу. Залпом выпивает всю кружку, со стуком ставя ее обратно. Подходит к светильнику на столе. — Спишь? — Нет. Все таки выключает свет. Просто стоит возле стола, напротив моей кровати. Хочется верить, что он не пялится на меня. Вдруг слышится какое-то копошение, не выдерживаю, откидывая одеяло в сторону. — Да угомонишься ты? Опять стоит напротив. В руках тонкий плед, возле моей кровати наваленные твердые подушки, служившие неким подобием матраца на кресле. — Я посплю здесь? — даже не вопрос, утверждение, потому что, не дожидаясь ответа, ложиться на импровизируемую кровать возле меня, накрывает ноги пледом. Отворачивается спиной, отчего в темноте мне видные его острые лопатки. Ничего не говорю. Ложусь обратно, возвращаясь в кокон одеяла. Смотрю на его спину. И правда спортсмен.