Я нарисую на твоем запястье

Устроился в гнезде из собственных рук, чуть поднимешь голову, как в глаза тут же стреляет яркий луч настольной лампы. Поэтому не выхожу из своего «домика». Спину немного ломит, сколько я уже сижу вот так, скрючившись? Долго, судя по тому. Как успел остыть мой чай из дешевого пакетика. Высовываюсь из своей импровизированной ракушки. Рядом с огромной кружкой с грязно-коричневыми разводами красуется календарь, красным пестрит последняя цифра «31». Рядом неинтересная «30». День был таким же — неинтересным и скучным. После последнего учебного дня Руслан не объявлялся — убежал куда-то. Даже мать заволновалась — привыкла уже говорить «мальчики», готовить вдвое больше для прожорливого Корнева, что только в первые дни казался скромным и совсем не голодным. Привыкла видеть две кружки с недопитым кофе возле раковины, привыкла к его взлохмаченности и короткому ежику волос. И я привык. А привычка, как известно, штука паскудная, особенно если привычка — это человек. — У него точно все в порядке? — спрашивала мать, а я точно так же, в своем «домике» сидел на кухне, ведя плечом, пока мама привычно солила рыбу. Красная, дорогущая форель для новогоднего стола. Для него же в холодильнике стояла маленькая баночка икры, которую никто из нас шибко не любил, но почему-то все равно каждый год мазали на хлеб, ставя в один ряд с парой салатов и горячей свиной шейкой. Еще было шампанское, но в этом году мать подготовилась основательно — купила большой кусок мяса, и спрятала на балконе две бутылки вина. — Ну я что ли не понимаю, что вам, молодым, надо? — хихикала она, когда мы прогуливались по супермаркету. Мама ждала Руслана к столу. А я?.. Я тоже ждал. Корнев приперся к первому часу. Постучал нерешительно, в дверь, игнорируя громкий звонок — то ли боялся разбудить, то ли сам не знал, стоит ли возвращаться сюда. Я как раз возвращался с туалета. Прислонился спиной к стене, так же раздумывая. Скорее даже выжидая, как поступит этот гуляка. Стук снова повторяется — по ту сторону двери явно решили действовать решительней. Поворот замка, тяну дверь от себя, по ту сторону действуют так же, резко дергая за ручку. Не успеваю сориентироваться, носом больно встречаясь с чужим лбом. Руслан же мои действия трактует как-то иначе, обхватывая меня двумя руками, и, судя по хлопку, явно что-то выбросив из рук. — Привет, — шепчут мне в район шеи. По коже пробегают мурашки — Корнев принес с собой еще и холодный воздух, прижимается ко мне прохладной курткой, а меня уже всего знобит. Снова без шапки, отчего щеку колют волосы-иголки, которые, кажется, стали еще короче с нашей последней встречи. — Привет, — так же шепотом отвечаю я, и кажется даже не из-за того, что боюсь разбудить маму. Руслан молчит, но руки не убирает, а я, наоборот, не зная, куда себя деть, весь готов чуть ли не ужом вырываться. Парень усмехается, опять гоняя мурашки от шеи до самых пят, и все же разрывает свои недо-объятия. Поднимает спортивную сумку — видимо это ее он выбросил, кинувшись на меня. Сумка явно была забита чем-то под завязку, но что-то спрашивать я не стал — ежу понятно, что кое-кто решил на полных правах переехать к нам. Прицепилась же такая зараза. Руслан быстро сбегает внутрь, не спрашивая даже, и впрямь как в своем доме. Меня это ничуть не смущает, да и что я могу сказать? Проходит вальяжно в мою, или уже нашу, комнату. Я решаю проверить, как там мать. Судя по звукам — не просыпалась, но от этого как-то не легче. Как ей все объяснять с утра? Корнев, сука такая, уже расположился — кинул грязную сумку мне на расправленную кровать, вещи вытаскивает. Хотел прямо у порога на него наброситься, но вовремя спохватился и прикрыл дверь. — Сумку убрал, — шиплю я ему, и сам сбрасываю грязную вещь на пол. Тот смотрит недоуменно. Замечаю у него на скуле лиловый синяк, треснутую губу, покрытую неприятной кровяной корочкой и разбитый висок в зеленке. Кривлюсь еще больше. — И что на этот раз? Корнев улыбается только, насколько позволяет разбитая губа, опускается на пол, и, как ни в чем не бывало, опять вещи давай доставать, специально складывая все на мою кровать — там и футболки, джинсы, штаны домашние — видимо, в моих он совсем уж задолбался ходить. — Я у вас поживу немного? — решил ради приличия спросить мой сосед, а сам лыбу давит, понимая комичность ситуации. Вздыхаю только, опускаясь к нему на пол. Пялюсь на него в упор. Отмахивается сначала, как от назойливой мухи, старается не замечать, и все же сдается: — Ну что? — а сам уже весь на взводе, это его так гляделки распаляют? Примем к сведению. — Кто тебя так? — касаюсь осторожно синяка на скуле, очерчивая темное пятнышко. Руслан не убегает, он вообще на пса дворового похож — скалиться, а как поглядишь — сразу ластиться. Этот дурак так же — лает, кусает, а все равно приходит, в объятия лезет, хоть не облизывает. Хмурится, облизывает эту свою ранку. — С братом виделся, — выпаливает он, шумно выдохнув. Я не спешу что-то спрашивать. Все, что нужно, он сам расскажет, а вытягивать что-то насильно я не люблю. Поэтому сижу просто, пускай ноги уже затекли так на корточках сидеть. Руслан ластиться, глаза прикрыл на секунду — совсем немного, но если сидеть так лицом к лицу все действия словно замедляются. Забавная штука, восприятие. Молчит. Я тоже — а смысл говорить что-то? И так все понятно. — Мама постельное белье в шкаф к себе убрала, — тихо оглашаю я суровую действительность. — Значит, ничего не остается, кроме как лечь с тобой, — а сам, зараза, лыбиться. Ранка все-таки не выдерживает и лопается, а по подбородку уже катиться тонкая струйка красной жидкости. Небрежно растираю ее по лицу кроваво мазней. У Корнева на губах словно размазанная помада, броская, кричащая, а сам он по-прежнему улыбается, глядя в упор, прямо в глаза. Не люблю такие взгляды — слишком уж они интимные. Опять тянется. Отшатываюсь запоздало: Корнев, зараза, уже успел уткнуться в шею, и к гадалке не ходи, измазал мою ночную футболку своим кровавым месивом. Вздыхаю раздраженно, ну и как с ним вообще разговоры вести? — И что на этот раз? — Ты прости меня, — вертится у меня на плече, растирая красную жижу, все ему неймется, а мне так и хочется его обратно вышвырнуть, желательно — в окно. — За что прощать, Корнев? — Просто так. За все. — И за футболку? — И за футболку. Не выдерживаю и встаю первым — по отекшим ногам тут же побежали неприятные мураши, отчего я весь дернулся и поспешил усесться на кровати от таких мучительных ощущений. После совсем уж нагло улегся, накрывшись одеялом. Корнев еще вошкался — то перебирал свои вещи, то переодевался, замявшись и, к моему удивлению, отвернувшись от меня спиной. То ли это я слишком прямо на него смотрел, только у него очередные тараканы, но меня, полусонного, это позабавило. — Двигайся, — шыкнули на меня, когда я уже успел чуть задремать. Ну сволочь, натуральная сволочь. Пришлось придвинуться вплотную к стене, неудобно упираясь в нее лбом. В односпаленке спать вдвоем, это, конечно, жопа, особенно когда этот второй — Корнев. Ко мне под одеяло не полез, вместо этого завернулся рулетом в плед, которым я застилал постель. Закаленный паршивец. Спина быстро немеет от неудобного положения, но я упрямо не хочу расслабляться, выгнувшись чуть ли не по струнке. В одеяле жарко, но скинуть его — значит поменять положение, чего мне очень бы не хотелось. Руслану, кажется, вообще по боку — за такое короткое время он то ли и впрямь умудрился уснуть, прижимаясь своей спиной к моей, то ли успешно имитировал. Спрашивать банальное: «Ты спишь?», не хотелось, да и что делать, если он ответит? Вот и я не знал, поэтому честно попытался уснуть, окруженный чужим и таким родным одновременно чувством.

***

Проснулся так же, как и заснул — лбом к стенке. Все тело затекло, зато Корнев явно не страдал, развалившись почти на всю кровать. Так и подстегивало скинуть его, но совесть не позволила. С трудом выползши из жаркого кокона одеяла, я направился на кухню, где сквозь закрытую дверь уже слышалось, как вскипает чайник. — Доброе утро, — сказала мама, когда я уселся за стол, пребывая в сонной прострации. На часах едва подходило десять — то же мне, доброе. Свой скептицизм, само собой, не показываю. Не оценят. — Руслан пришел? — осторожно спрашивает мама, садясь рядом с кружкой кофе. За окном уже относительно светло, и, тем не менее, никакого намека на то, что сегодня последний день года. Все так же, как было вчера. И так будет завтра, послезавтра, и так из года в год. Чудеса для детей, а я на ребенка уже не тяну. — Ага, — уныло протянул я. — У него точно все в порядке? Веду плечами. Самому бы знать, что там у него. Мать вздыхает, чуть приподняв брови, примеряя на себя выражение полного неодобрения. Оно ей не шло, такой понимающей женщине, но все равно то и дело проскальзывало на лице. — Здрастье! — сонно потянул Руслан, входя на кухню. Помяни черта, как говорится. Беспардонно садиться рядом, тянет печенье с общей миски. Мама улыбается, я же в свою очередь флегматично молчу. У него сплюшки в глазах, помятый вид и дырка на растянутой футболке, но самое главное, этот поганец явно выглядит выспавшимся. В отличии от меня. — Руслан, ты же не передумал на счет сегодня? — между делом спрашивает мама, споласкивая кружку. Корнев с довольным видом уплетал омлет, громко запивая чаем и подбирая вилкой помидоры из моей тарелки, которые я услужливо отодвигал в сторону. Знала бы мама, что вообще в голове у этого типа — дальше подъезда не пустила бы. — Неа, — выдавливает он с набитым ртом, не отрываясь от завтрака. Поднимаю взгляд на маму — смотрит умильно, и, кажется, так и хочет сказать: «Вот, Егорушка, как кушать надо!». Фраза остается немой, но я все равно закатываю глаза — не хватало еще, что бы меня с Корневым сравнивали.

***

Почти весь день была какая-то раздражающая суета. Сначала убирались — нельзя ведь в Новый год с грязной квартирой! Потом дорезали салаты, в чем нам услужлив помог Корнев, то и дело вставляя свои байки. Постоянно спускались в продуктовый — то майонеза нет, то хлеба, то матери вдруг паприка понадобиться, черт знает что. Звонки на телефон — свой я выключил подальше от всяких дедушек и бабушек, на Руслана, казалось бы, вообще всем наплевать было. Часов в семь, когда квартира сияла, в духовке поджаривалась свинина, а на столе расстелена скатерть, было решено пойти вздремнуть. Я развалился на диване в гостиной, услужливо оставив свою кровать Корневу. Тот в свою очередь, кажется, так же услужливо решил предоставить мне себя, больно навалившись сверху и придавив рукой все органы, отчего я захрипел. — Терпи, казак! — засмеялись мне куда-то между ухом и волосами. Терпеть его мускулистую тушу было невозможно так же, как и скинуть. Мою же возню расценили как попытку к бегству, тут же сцапав еще сильней, отчего непонятно стало, где мои конечности начинаются и заканчиваются. В лицо била гирлянда на окне и разукрашенная маленькая елочка в углу, достававшая мне чуть до пояса, так что, не думая, я решил вывести из этого положения хоть какую-то пользу, натянув чужое предплечье себе на лицо как преграду свету, а сам уткнувшись куда-то в сгиб его локтя. На диване было еще тесней, чем на моей кровати, но против этого дикого ведь не попрешь. — Егор, — шикнули мне, заставив недовольно зажмуриться. — Я сплю. — Ты говоришь. — Потому что ты мешаешь. На какое-то время послышалось долгожданная тишина и легкое сопение, пока в ухо опять не дунули: — Я правда могу остаться? — Мама не против. — А ты? — А я бы предпочел, чтобы ты спал отдельно от меня. Мое ухо по-щенячьи чмокнули, оставив легкий мокрый след и уткнулись носом. Подначивало спросить: «Кто тут хороший мальчик», но тогда это самое ухо мне бы откусили, чего я очень не хотел. Дрема была поверхностной, и вместо легкого отдыха принесла только раздражение. Бесило все: и гирлянду, которую я тут же выключил, и вьющийся рядом Корнев с тупыми вопросами. За стол в одиннадцатом часу сел таким же — с кислой миной, в отглаженной рубашке и Русланом под боком. Тот же, словно назло мне, сидел с улыбкой до ушей и уплетал бутерброды с красной икрой, все время переспрашивая, точно ли никто не будет. Удивил нас всех и тоже принарядился в темные джинсы и рубашку в тонкую полоску. В половину двенадцатого меня отправили за шампанским с балкона, опять началась суета, мать искала то лед для шампанского, то спички для свечек, то еще что. Без пяти все сидели на своих местах и, на удивление, всеобщее помешательство передалось и мне, заставив почувствовать приятный мандраж и предвкушение чего-то такого, что точно отделит этот год на «до» и «после». Уже почти заканчивалась монотонная речь президента, подмечая скорое начало курантов, как Руслан резво выскочил из-за стола, под мамино возмущенное: «Куда! Шампанское открывать скоро!» Успел как раз к концу минутного звона колоколов, на взводе и с небрежно расстегнувшимся левым рукавом. Я уже потянулся сказать ему об этом, как раз — и мать в нарядном платье быстро ставит все бокалы в одну кучу, два — Руслан отбрасывает этикетку и тянет на себя мюзле, три — мать швыряет лед в еще пустые бокалы, четыре — слышится громкий хлопок, пена поднимается к верху, но Корневу все равно, тот заливисто смеется, разливая все по бокалам, пять — пена из бокалов выплескивается наружу, пачкает скатерть. Мама только хохочет, и неожиданно я тоже подхватываю всеобщее настроение, забирая свой бокал, шесть — выпиваем до дна почти одновременно, прослушав седьмой и восьмой выстрелы. Под девятый неприятно морщусь, холодный алкоголь дерет глотку, отчего тут же кидаю себе в рот виноград. Десять — секундное прикосновение горячих губ с таким же вкусом шампанского, одиннадцать — мама ойкает смущенно, я растерянно дергаю губами, а Руслан, зараза, орет в самое ухо: — С Новым годом! Двенадцать.