Велиар — Бог пидарасов

Понедельник. Восемь двадцать утра. Укутанный до покрасневшего кончика носа в большой мягкий шарф, и, за отсутствием перчаток, засунув руки во вместительные карманы куртки, я не спеша пробираюсь сквозь хрустящий под моими кроссовками снег. Сугробы не самые высокие, но для моих кроссовок хватило и этого. Я чувствую, как после каждого сделанного мною шага, в отнюдь не зимнюю обувь пробираюстся все новые и новые снежинки-оккупанты, морозящие пятки, лодыжки и даже кончики пальцев. И как только они умудряются так далеко проскользнуть? Нет, я не дебил. Просто когда снега еще не было, я решил постирать свои сапоги, чтобы они были чистые, когда придет время их надевать. Они еще не высохли… И нет, я не могу идти по расчищенной дорожке. Такой — нет. Дворники — лентяи. Легкие и воздушные белые хлопья, направляемые порывами ветра, летят прямо в глаза, от чего мне то и дело приходится щуриться, и даже капюшон не помогает мне справиться с этими навязчивыми, морозящими лицо разбойниками. Хоть сейчас и холодно, дворники не чистят дорожки, и снег попадает в обувь — все эти мелочи не имеют абсолютно никакого значения, когда вокруг такая сказочная и белоснежная красота. Я прикрываю глаза и мечтательно улыбаюсь. За спиной слышится возня и звучный лай. Я оборачиваюсь и вижу маленькую черную чихуахуа. Кексик. Его хозяин - пожилой, сутулый мужичок каждое утро выгуливает своего маленького любимца у нашей школы. Не люблю я маленьких собак, они такие… вредные? Недовольно скривившись, смотрю на это тявкающее чудо. Маленький монстр, будто прочитав мои мысли, начинает лаять еще громче и, в знак взаимной антипатии, мочится на мои грезы о белоснежной красоте. М-да… теперь этот сугроб не совсем белый… и портит всю картину. Почему судьба так любит меня обламывать и подставлять? Я огорченно вздыхаю и, ускорив шаг, сопровождаемый лаем Кексика, топаю в направлении школы. Ненавижу маленьких собак. Будучи уже почти у входа, я слышу знакомый голос, громко меня окликающий: «Па-а-аша-а-а!», и, обернувшись, ловлю мордой снежок. Заебись. — Тём, ты, блядь, как всегда «оригинален» и «неподражаем», — недовольно нахмурившись и поджав губы, прорычал я, стряхивая снег с лица. — Извини, извини, но мимика твоего ебала охуенна. Я угораю с тебя каждый раз. До Джима Керри тебе, конечно, далеко, но это уже неплохо, — парень развел руками, мол, «я не при делах, ты сам виноват». Ну охренеть теперь. — Ладно, пошли. Опоздаем. Ну вот мы и вошли в драконье логово, пути назад нет. Теперь только вперед, смело в бой. — Тём, знаешь… — М? — парень заинтересованно приподнимает бровь. — Вчера я видел охуенную девушку. Такая милая, плоская, правда, но такая красивая. Ты бы видел, — мечтательно протянул я, на что друг лишь лукаво усмехнулся. — От неё пахло мандаринами. — Познакомился? Я испуганно гляжу на Артёма и тут же выкрикиваю: — Нет! Ты что?! Я не её уровень! Она даже не взглянет на меня! Друг ударил ладонью по лбу. — Лох. — Сам лох, — нахмурил я брови и прорычал в ответ. В раздевалке, по пути на третий этаж к заветному классу да и сидя за партой в самом кабинете в ожидании звонка и препода, я неустанно и воодушевленно продолжаю рассказывать внимательно слушающему меня и изредка поддакивающему другу о заинтересовавшей меня девушке. О том, как она с милой картавостью крикнула на весь магазин, махая прокладками. О том, какая у неё очаровательная щёлка между зубами. О том, как блестят её глаза. Как спутанные волосы ложатся на плечи. Все эти маленькие особенности казались мне невъебенно прелестными. Даже оглушающий звонок, спешащий оповестить учеников о начале каждодневного ада, не смог смутить меня и заставить прервать свой монолог. И только вошедший через пару минут после звонка преподаватель физики и по совместительству наш классный руководитель Семён Степаныч, окинувший суровым взглядом находящихся в кабинете учеников, смог заставить меня умолкнуть. Ведь все знают, что хоть Семён Степаныч и молодой, и с чувством юмора у него все прекрасно, и обычно он добрый, но по утрам в понедельник он страшнее самого Люцифера! А всему виной похмелье. Да, да, наш класс рук просто обожает выпить, особенно в воскресенье. По утрам в понедельник он то и дело ворчит да и вовсе спит на первых уроках. Но мы и особенно девочки прощаем ему этот маленький недостаток, ведь, как они говорят, «он такой обаяшка», «харизма так и прёт», да еще и косяки нам прощает, если что, перед другими учителями словечко замолвит, да и по своему предмету не даёт скатиться. Нет, оценки на халяву не ставит, но всегда принимает с распростёртыми объятиями на консультациях и терпеливо всё объясняет. Серьёзно и развёрнуто отвечает на каждый вопрос по теме, каким бы глупым тот ни был. Следом за Семёном Степанычем входит еще один человек. Та самая девушка с прокладками. От неожиданности я аж слегка подпрыгиваю на стуле. Моё лицо вытягивается в удивлении, а сердце в грудной клетке начинает отбивать бешенный «ту-дум». В голове крутится лишь одна мысль, заставляющая оголить зубы в широкой улыбке и по-детски сиять глаза: «У меня есть шанс!» Девушка поворачивается лицом к классу и улыбается. Её чёлка убрана с лица смешной заколкой-клубничкой, из-за которой на темечке виднеется забавный, маленький, торчащий хвостик. На ней широкая, радужной расцветки кофта на молнии и узкие тёмно-синие джинсы. Отойдя от шока, я тыкаю Тёму в бок и пылко шепчу: — Это она! Правда, милая? — Вот так совпадение. Похоже, это судьба, — улыбнувшись, он покачал головой. — Ребят, знакомьтесь, — призвал нас Семён Степаныч, лениво указывая на новую ученицу. — Представься. — Сейчас я узнаю её имя! По-любому оно красивое и необычное, может, Аделия или Глория, или Женевьева? А может Жаклин?! — в предвкушении ерзая на стуле, шепчу я. Тёма округляет нефритовые глаза и подозрительно на меня косится: — Ты ваще откуда такие имена знаешь? Впервые слы… — увы и ах, но закончить предложение я ему не даю. — Тс-с-с! Она собирается говорить! — Пхивет, — нежным и звонким, но, тем не менее почему-то мужским голосом начинает девушка, — меня зовут Велиах Чехнов. Можно пхосто «Вел». Мне семнадцать лет, и да, ихонично, что я не могу пхавильно пхоизнести своё имя и фамилию, — почесав затылок, смеется уже нихрена не девушка. Внутри всё резко холодеет, глаза округляются, брови поднимаются, а приподнятые в улыбке уголки губ, наоборот, опускаются. Все мои надежды и мечты в миг разбиваются на мелкие, ледяные осколки. Слышится глухой стук о парту, и на весь класс раздается заливистый, истеричный смех. Тёмин ор наверняка было слышно в другой галактике.