Сухарь

Шло время. Михаил добивался вполне сносных успехов в секции, занимаясь в зале явно больше и упорнее, чем остальные. Он старался усвоить максимум того, что преподносил Влас, а Власу было чему его научить. Прежде всего мужчина хотел сформировать у Яра понимание того, что его успех и весь дальнейший путь не должен строиться лишь на одной физической подготовке. — Яров, ты весь… ты есть не только твоя физическая форма. Научись контролировать себя. Главное, ты должен понять, зачем это нужно. Ты должен чувствовать потребность в этом. — Да… я готов. — Вот именно! Видишь? Вот от этого у тебя все проблемы! Ты бежишь впереди паровоза, это у тебя выходит из-за твоей подготовки. Да, это круто, но как ты бежишь? — Как я бегу? Яров склонил голову и исподлобья посмотрел на Власова. Теперь он мог позволить себе в открытую посмеиваться над Никитой, тем более в моменты, когда тот начинал давать советы. Все «уроки» Власова Михаил успешно усваивал, бессознательно копируя поведение своего наставника, однако, когда дело касалось «дружеских советов», Яр становился никудышным учеником. — Ты несешься, сломя голову. — Да ну? — Да, Яров. Пора бы тебе научиться контролировать злость. Ты должен думать и направлять свою ярость в нужное русло. А иначе какой толк? Боец — это сила, разум и контроль. Яров поморщился. Его смущали подобные разговоры, которые, по его мнению, были чрезмерно пафосными. Тут же почему-то вспоминалась история о Рокки Бальбоа, все эти фильмы, и Яр спешно менял тему. — Что у нас по планам? — Думаю, стоит поработать над твоей защитой. Мне не нравится, что ты все удары мордой тормозишь. — Чушь какая… — Да ладно? Тебя учили удары блокировать, мальчик? — Еще одно подобное словечко, и я тебе вмажу. Влас засмеялся. — Что ж, этому тебя отлично научили. А защите? Забыли? — Ты вот сейчас серьезно? — Похоже, что я шучу? У тебя изначально стойка неправильная. Ты не так стоишь. — Я тебе модель, что ли, заправская? Как я стоять еще должен? — Не вулканируй, Яров. Встань. В ответ на самодовольные ухмылки Михаила Никита не отказывал себе в возможности хоть изредка подначивать своего ученика. В этом была своя прелесть — наблюдать за Яровым, которого буквально потряхивало от злости. И если месяцем раньше Влас не стал бы рисковать, то теперь все было несколько иначе, когда мужчина чувствовал некое подобие уважения по отношению к себе. Власов замечал некоторые изменения во взгляде Михаила и даже в том, как он стал выражаться. Его прежняя грубость, подростковая вспыльчивость, из которой он так и не успел вырасти, как из теплого свитера, связанного бабушкой, постепенно уступала место слабовыраженному уважению. Яров на подсознательном уровне чувствовал, что здесь его понимают, во всяком случае — один человек, и, должно быть, именно это стало отправной точкой для их новых взаимоотношений. Когда Михаил, осторожничая, поднялся и подошел к тренеру, тот принялся хлопать его по плечу. «Ну, и чего у тебя с плечом случилось? Куда ты его увел? Вот так». Но Яр молчал. Казалось, он вот-вот рассыпется. После недовольного «выпрямись» и легкого шлепка между лопаток, Михаил вовсе схватился за бок, будто проверяя его целостность. Еще утром, вставая с постели, он ощутил, как в области почек его прошила боль. И уже стоя перед зеркалом, Яров увидел ту полновесную череду синяков, поясом охватывающую его спину. Яр не смог скрыть гримасу, собственно — выпрямиться тоже не смог. Он уже сам себя ненавидел за то, что вообще поплелся на занятие, которое, в конечном счете, пропустил. Он ненавидел Власова за то, что тот согласился остаться. За то, что не стал игнорировать тихий звук, вырвавшийся из его легких, больше похожий на сдавленный скулеж. — Эй, чего там у тебя? — Да так, ничего особенного. Мышцы потянул. Никита внимательно заглянул Ярову в глаза. Михаил никогда не умел врать. В частности — глазами. Ему было проще выкладывать всю правду, как есть, а не маскировать ее под россказнями, от которых самому становилось смешно. Но теперь он молчал и отводил взгляд. Михаил Яров отводит взгляд… Влас тут же полез под его куртку, беззастенчиво заставил ее снять и застыл, будто заледенев. Он и дышать-то стал через раз, а Яр покорно стоял, словно позволяя себя рассмотреть. Он был похож на старичка в теле крепкого и сильного мужчины. Избитого мужчины. Немного помедлив, оправляясь от увиденных побоев, Власов переспросил: — Мышцы потянул? — Да. Мышцы. — Неплохо, раз они аж посинели у тебя. — Такая вот реакция организма, что тут поделаешь… Яров, обернувшись, все-таки заставил себя посмотреть тренеру в глаза. И от этого взгляда, полного какой-то грустной усталости, мужчина почувствовал себя виноватым. Михаил на сей раз смотрел так, как смотрят на мир люди, которым, по сути, терять нечего: открыто, с дерзкой смелостью, но устало из-за всех перенесенных бед. Это был взгляд человека смелого, за душой у которого было много всего: и радости, и трепета, и грязи. Но главное — это был взгляд, который ничего не пытался утаить. Наверное, так смотрят счастливые люди. Изнуренные различными тяготами, но внутренне свободные от собственных же терзаний и душевных мук. — То есть ты не хочешь рассказать мне, откуда это у тебя? — А разве я должен? — Ну, думаю, я имею право знать, что творится у меня в группе. Я ведь правильно понимаю, ты не на улице подраться решил? И действительно, Михаил не дрался на улице. По крайней мере, до сей поры ему не приходилось. Он подрался с одним из учеников Никиты. И снова, услышав то, чего ему не стоило слушать. И снова — в душевой, которая в его глазах уже выглядела чуть ли не главным хранилищем мужских сплетен. Извечная тема — речь шла об ориентации Михаила. Хотя никто не называл его теми грязными словечками, которыми бросались в его сторону в отряде. Ведь здесь его побаивались и откровенно сторонились, а завоевав репутацию дикого зверя, Яров будто давал понять, что и у стен есть уши. Да только отдельные лица имели неосторожность об этом забыть. Возможно, он смог бы свести все в шутку, ответить очередной колкостью в своей грубоватой манере, если бы не одно «но». Разговор между этими двумя касался и Власова. Если бы Яр научился анализировать свое поведение, если бы чаще копался в себе, то даже тогда он не сумел понять, что именно и в какой конкретный момент его вывело. Но было ясно, что мужчина не ручался за жизнь говорящего, который был гораздо моложе его, да только второй не стоял столбом. Когда Яров влетел в душевую, разговоры прекратились. Едва парни успели понять, в чем дело, Михаил уже прижимал одного из них к стене, в железной хватке стискивая далеко не хрупкую шею. Он уже занес кулак для удара (который, к слову, был бы смертельным, попади он бедняге в область виска), но был сбит с ног. Второй парень с огромным шрамом на левом плече повалил Ярова на мокрую плитку и не столько ударил, а пихнул его ногой в живот. Переломный момент для Яра. Ему хватило глупости закричать. Ломая ногти о плитку, он кричал, как раненый зверь. Воздуха не хватало, и от этого мужчина кричал еще сильнее, ощущая, как в его легких расплывается горячая тяжесть. Смешно, но он даже не делал каких-либо попыток встать. И испугавшись такой реакции, не зная, что после нее ожидать, двое принялись лупить Ярова ногами. Ему не было больно от этих ударов, только чувство, которое едва ли ему приходилось испытывать за все годы своей жизни, доставляло ему настоящие мучения. Он видел, как предали человека, в последнюю очередь заслуживающего этого. И потому стало так мерзко, что хотелось рычать до кровоточащих надрывов в глотке. — Думаешь, он гей? — Почему нет? — Спецназовец вроде… — И что? — Ну не знаю, не занимаются спецназовцы такой херней… Думаешь, он положил глаз на кого-то из наших? — Думаю, он положил глаз на тренера. — Смело, хаха… Власов бы подставился, что скажешь? Сверху или снизу? Влас хоть и не выглядит, как давалка, но этот Яров ведь бешеный зверь, он… Злоба застилала глаза. Или это был пар — Яров точно не знал. Но он был уверен, что еще пару мгновений назад был готов размозжить голову одному из этих юнцов. А теперь Михаил ждал, когда они наконец перестанут обивать свои ноги и уйдут. Потом, когда двое поняли, что «бешеный зверь» не собирается перегрызать им глотки, и покинули душевую, Яр долго еще лежал на полу, грея своей спиной и без того теплую от воды плитку. Впервые за столь продолжительный период времени мужчина снова ощущал себя беспомощным перед лицом предательства. — Так ты расскажешь? — А? — Ты расскажешь мне? — Черт… да. Да, расскажу. Но только… сперва ты. Никита нахмурился и сделал шаг назад. Так ему было легче смотреть на Ярова, который теперь уже без стеснения держался за бок и позволял себе через раз кряхтеть. Больно было даже дышать, стоять — тоже. Так что Михаил снова сел на низкую лавочку. — И какой сказки ты ждешь от меня? — Ты мне расскажешь о своем шраме. Под ребром который. — Какого… — Я же видел его. Власов присел рядом. — Видел он… Яров, мне не особо приятно вспоминать ту историю, окей? Скажу только, что это случилось шесть лет назад. Так вышло, что мне выпала честь прикрыть собой хорошего парня, моего товарища. На тот момент мне казалось, что я поступил правильно. — А теперь так не кажется? — Теперь нет. Он умер от передоза, а меня списали по ранению. И теперь я иногда задумываюсь о том, что лучше бы я дал ему умереть и не подставлялся. «Подставлялся»… Ярова словно кипятком облили. Сердце истошно колотилось в груди, и его стук разносился по всему телу, мужчина слышал эту отчаянную пульсацию везде: в голове, ушах, она ощущалась в конечностях, она ухала под кожей. Михаил на минуту забыл суть их разговора и замолчал, уставившись в пол. Он не понимал, что с ним происходит. Его прежняя размеренная жизнь будто сошла с рельсов, это была катастрофа. Михаила выкручивало, выворачивало, от внутренних доселе незнакомых переживаний тошнило. Теперь он понимал выражение «сердце бьется в горле». И словно убеждаясь в этом, Яр потер ладонью шею. — Ясно. — Ясно ему… Что у тебя на спине, мать твою?! Яров вздрогнул. Он ни разу не слышал, чтобы Власов по-настоящему повышал голос, и если это все-таки происходило, то как-то не всерьез. — Ты не видишь? — Вижу! Так прекрати играть со мной в гребанные кошки-мышки и объясни, что происходит! Я хочу знать, кто это сделал! Почему ты доставляешь столько проблем?! Яр подскочил. На мгновение забыв о боли, он стоял на ногах и едва сдерживался, чтобы не сказать чего лишнего. Михаил сделал глубоких вдох: — Проблем? Я проблема, Власов? А не думал ли ты, что твоя проблема находится совсем рядом, а? Наведи порядок в коллективе. Двое твоих ребят позволяют себе трепаться о тебе в общественной душевой, словно им все дозволено! Как девицы! Мерзко! — Объясни же, в чем дело! Какие ребята? О чем трепаться?.. — Откуда мне знать, какие ребята?! Я их не облизываю, как ты, мне это за ненадобностью! Они говорят что ты гей, Власов. — Я гей, — Никита прыснул, — серьезно? — В твоей конторе считают, что я пытаюсь соблазнить тебя. Влас посерьезнел. Он тоже встал и подтянул спортивные брюки. Закусил губу. Затылок горел и чесался. Брюки все еще спадали. — А разве это не так? Никита не знал, стоило ли вообще спрашивать это, он с минуту собирался с мыслями, но как только вопрос был задан, Влас почувствовал шальную свободу, нездоровым теплом растекающуюся по его рукам и ногам. Он словно оборвал что-то. Как обрывают нитку на ткани, которая тянется, ползет и неприятно щекочет ноги. Теперь ничто не причиняло ему неудобств. Он ждал любую реакцию, но когда прозвучал короткий смешок, мужчина немного сконфузился. Яр развернулся, сделал пару шагов и в пустой зал произнес: «Знаешь, ты прав, Власов». Никите пришлось напрячь слух, но он точно слышал эту фразу. Он точно слышал, как Яров с ним согласился, и долго бы Никита думал над тем, что ответить, если бы не… удар. Яр в два шага оказался совсем близко и нанес удар кулаком, который пришелся куда-то в область скулы. Никита успел лишь мотнуть головой. Из губы сочилась кровь. — Ты прав. Защита у меня никакая, но удар все-таки хороший. Иди умойся. Когда Михаил выходил из зала, он улыбался, ведь он так и не услышал в вопросе Никиты отвращения. И из губы тренера текла совсем обычная, человеческая кровь.