Хозяйка гостиницы

Анидаг

― Как понимаю, ― говорю я ему, ― вы были знакомы с моим покойным отцом. Следовательно, вывод напрашивается сам собой: вы прибыли издалека. Из Королевства Кривых Зеркал, или как оно там теперь у вас называется? ― Страна Свободы и Справедливости, ― отвечает он. ― А, ну-ну! ― киваю я. ― Справедливости, конечно же! ― и опять, как и много лет назад, как и всякий раз, стоит мне вспомнить обо всем, в душе поднимается волна ярости и раздражения. ― Что ж, сударь, начнем сначала. Прежде всего мне хотелось бы знать, кто вы такой? И зачем явились сюда? ― Я… ― он нервно теребит пуговицу на рубашке, ― думаю, что я такой же беглец и изгнанник, как вы, сударыня. ― Вот как? ― удивляюсь я. ― Что ж, пока сделаю вид, что верю. Как ваше настоящее имя? Или вы подписались подлинным? Он явно не испытывает желания продолжать разговор, но я смотрю ему в глаза, ожидая ответа. Наконец, он опускает глаза и тихо произносит: ― Нет, сударыня, я подписался чужим именем. ― Ваше имя? Ну же, я ведь не тайная полиция, сударь, ― меня с каждой минутой все больше раздражает эта беседа, ― я просто хочу знать, с какой целью вы сюда явились! Потому что я, знаете ли, слишком долго восстанавливала, поэтически выражаясь, свою жизнь из руин, чтобы в один прекрасный день запросто позволить кому-то все разрушить! ― Я вовсе не намерен ничего, как вы изволили выразиться, рушить, ― не глядя на меня, говорит он. ― Мое настоящее имя Гурд. И я… хорошо, я все расскажу вам, дабы вы не волновались, сударыня. Я слушаю его рассказ и меня охватывает странное чувство: давным-давно (сейчас мне кажется, что это было вовсе не со мной и в какой-то другой жизни) я мечтала об этом. Я только об этом и молилась: чтобы в один прекрасный день все закончилось именно так. Чтобы эти люди, отнявшие у меня все: мой дом, мою жизнь, человека, которого я готова была полюбить, и прежде всего, человека, которого я любила больше всех на свете ― моего отца, ― чтобы все они получили по заслугам! Пусть, долгими бессонными ночами думала я, им однажды будет так же больно, как мне. Нет, в сто, в тысячу раз больнее! Я думала, что если бы могла, сама бы всех их уничтожила, но я, увы, была бессильна, и мне оставалось только молча ненавидеть. А потом… чем больше проходило времени, тем меньше во мне оставалось этой ненависти. Когда родился Кайт, я окончательно поняла, что прошлое осталось в прошлом, а в настоящем у меня теперь есть моя нынешняя жизнь. И если подумать, она не так уж и плоха, особенно, если вспомнить, что меня могла бы ожидать еще более незавидная участь, коей мне удалось каким-то чудом избежать. А самое главное ― появился человек, которому я нужна, которого я буду любить, и который будет любить меня. Чем больше времени проходило, тем дальше от меня становилось мое прошлое, и я, честно признаться, радовалась этому. И вот теперь оно так неожиданно постучалось в мою дверь. Что ж, может быть, двадцать с лишним лет тому назад я искренне порадовалась бы, возблагодарила бога за все неприятности, что свалились на голову этого человека, но сегодня мне… практически все равно. И все же я не могу удержаться от того, чтобы не задеть его, пусть это и выглядит немного глупо. ― Как вижу, справедливость, за которую вы так боролись, господин бывший зеркальщик, ― с издевкой говорю я, ― восторжествовала. Вы ее хотели ― вы ее получили! ― А вы, ― не остается он в долгу, ― как я посмотрю, так и остались в плену своей ненависти и своих заблуждений, госпожа бывшая герцогиня. ― Туше! ― усмехаюсь я. ― Но в одном вы правы: моя ненависть, как я сейчас поняла, все же не умерла до конца! Даже если она уже не такая сильная, как много лет назад, но я не избавилась от нее окончательно. И я ничего не могу с этим поделать. Вы отняли у меня все, понимаете, все? Так за что же мне благодарить вас? ― Я у вас ничего не отнимал, госпожа, ― качает он головой. ― Вы лично ― нет. Но все остальные ваши сторонники ― да. ― Мы хотели только, чтобы все были счастливы, сударыня, ― продолжает он. ― Чтобы блага: еда каждый день, а не по большим праздникам, лекарства, если заболел, новая одежда не раз в год и так далее, ― чтобы все это было у всех в нашем королевстве. А не только у знати. ― И вы, ― срываюсь я, ― ничего умнее не придумали, как отобрать все у нас и взять себе? Это вы называете справедливостью? ― Мы просто хотели, чтобы вы поняли: менять существующий порядок необходимо! ― он тоже распаляется все больше. ― И сделали это весьма оригинальным способом! ― я тоже все больше выхожу из себя. ― Отобрать, как я уже сказала, добро у богачей, убив их всех при этом! Чтобы, видимо, не мешали, как вы выражаетесь, устанавливать эти ваши новые порядки. ― Я никого не убивал! ― гордо вскидывает он голову. ― Напротив, это вы убивали нас в течение долгих лет тяжелой работой и невыносимыми условиями! ― Я вас убивала?! ― парирую я. ― Лично вы ― нет, ― неожиданно легко соглашается он. ― Вы просто родились и выросли в такой обстановке, и это не ваша вина, сударыня, а беда. Вам с колыбели внушали, что мы не люди, с нами церемониться не стоит. Так вас учил батюшка? Впрочем, ― поспешно добавляет он, перехватив мой взгляд (всякий раз, когда в моем присутствии кто-то плохо отзывается об отце, я теряю над собой контроль), ― он тоже, если разобраться, не был в этом виноват. Ведь и его так воспитывали. Хотя, стоит признать, что он все же мог бы быть и менее жестоким. Все-таки мы работали на него, наш труд приносил ему немалые доходы, на которые он обеспечивал безбедную и беззаботную жизнь себе и своему ребенку. Вам, сударыня! ― За это вы… хорошо, не вы лично, а те чертовы пажи и не знаю, кто уж там с ними был еще, сбросили его с Башни Смерти? Или за это, ― уже не помня себя, кричу я, ― ваши люди громили мой дом, крича, что уничтожат «это проклятое гнездо»? За это они намеревались сжечь меня там живьем? За то, что я родилась дочерью своего отца, и меня «так воспитали»? Очень справедливо, вы не находите? ― К сожалению, ― вздыхает он, ― следует признать, что подобные погромы и убийства, которые творились у нас в первые дни после переворота, это постыдная страница в нашей истории. Но так или иначе, то, чего мы достигли… нам, бесспорно, есть, чем гордиться. Все же мы обеспечили мир и процветание. ― И поэтому, ― усмехаюсь я, ― вы вынуждены были от этого мира и процветания бежать без оглядки? В его глазах я вижу боль и обиду, но мне абсолютно все равно, он тоже слишком сильно задел меня. ― Да, ― грустно говорит он, ― получается, что мы не все предусмотрели. К сожалению, никто не застрахован от подлости и предательства. ― Власть, сударь, очень сильно меняет и развращает людей. Все, кто вкусил ее в той или иной степени, понимают, что делить ее с кем-то другим очень трудно, поэтому самое разумное ― убрать соперника с дороги. Так говорил мой отец, а он, смею заверить, в этом разбирался лучше многих. Видите, выходит, не во всем он заблуждался… И пока вы, Гурд, воюете за свои идеалы и справедливость, остальные ваши друзья и недруги просто борются за власть. ― Наверное, вы правы, ― отвернувшись, тихо произносит он и замолкает. Я чувствую неимоверную усталость, меня слишком утомил этот разговор, в котором не было никакого смысла, он только разбередил старые раны. ― Если позволите, сударыня, ― нарушает он это тягостное молчание, ― я пойду к себе. Простите, я не хотел врываться, просто ошибся дверью. ― Последний вопрос, ― вспоминаю я. ― Часы, которыми вы расплатились, откуда они у вас? Теперь, думаю, нет нужды лгать, тем более, что в выдумку про вашего отца я не поверила ни на секунду. Мне хорошо известно, что у министра Абажа был только один сын. А вы на него ничуть не похожи, ― улыбаюсь я. ― Он сам мне их отдал, ― пожав плечами, отвечает Гурд. ― Абаж? ― изумленно смотрю я на него. ― Ну да. Сын покойного министра. ― Он жив? ― сердце вдруг застучало часто-часто. ― Был жив, когда я видел его почти месяц назад. С вашего позволения, ― он кивает мне и уходит, осторожно закрыв за собой дверь. Я без сил опускаюсь в кресло и закрываю глаза. Воспоминания, которые вот уже много лет, как мне казалось, перестали меня мучить, внезапно вернулись. И, наверное, потому от них вновь, как и раньше, защемило сердце. Тот день, когда все рухнуло, и наша жизнь изменилась, я помню до сих пор во всех подробностях. И мне все так же тяжело и больно, словно это произошло несколько часов назад. Мы шли к конюшням, мой отец намеревался лично отправиться в погоню за королевскими пажами, пробравшимися в дом министра Абажа, и укравшими ключ от Башни Смерти. ― Это не займет много времени, вот увидите, дочь моя. А потом мы спокойно обсудим все наши дела. Да, последняя, самая честолюбивая мечта отца ― сделать меня королевой! Возможно, он переоценивал мои достоинства, но на меньшее он был не согласен. С раннего детства он звал меня своей принцессой, а теперь желал, чтобы это обращение стало не просто ласковым прозвищем, данным отцом своей любимой дочери. ― Я с вами, отец! ― повторяла я, хватая его за руки. ― Я не хочу, чтобы вы ехали туда один! Давайте поедем вместе, прошу вас, дорогой отец! «Я хочу с вами», ― я всегда так говорила, когда была еще совсем маленькой. Я не могла отпустить отца от себя даже на несколько часов. Если я не видела его слишком долго, я натурально заболевала: мне не хотелось ни играть, ни гулять, ни есть, ― ничего, кроме одного. Увидеть вновь моего отца. Я не просто обожала его, я его боготворила! И я готова была двадцать четыре часа в сутки быть с ним рядом. «Я хочу с вами», ― произносила я, и мой отец, всесильный первый министр королевства, которого все боялись буквально до обморока, был не в силах отказать мне, надоедливой девчонке. Мне достаточно было просто сидеть напротив его рабочего стола в кабинете и смотреть, как он читает, пишет, просто размышляет о чем-то. Первый раз в жизни он не дрогнул перед моей просьбой в тот страшный день. Когда я видела его в последний раз. ― Нет, ― отрезал он, ― вы останетесь здесь, Анидаг. Не переживай, ― добавил он, уже вскочив в седло, ― все обойдется. Я догоню их и верну ключ. Вот увидишь, принцесса, ― крикнул он, обернувшись через плечо, ― все будет хорошо! Это были его последние слова, обращенные ко мне. Много лет подряд, до сих пор, мне снится эта сцена. Я вижу его улыбку, слышу его голос… Пыль, которую подняли копыта отцовского коня разъедает мне глаза, но я, не мигая, стою на подъездной аллее и смотрю ему вслед. Правда, сон кое-чем отличается от яви. В действительности я так и стояла, глядя на дорогу, без конца повторяя про себя его слова: «Все будет хорошо, принцесса!» ― до тех пор, пока Абаж чуть ли не силой увел меня в дом. Во сне же я со всех ног бегу за ним, падаю, путаясь в подоле своего платья, протягиваю к нему руки и кричу, чтобы он взял меня с собой. Но мой отец удаляется от меня все дальше и дальше, пока вдруг не взмывает ввысь, обернувшись большой сильной птицей. Я хочу туда, к нему, потому что я с самого раннего детства знаю: если я буду рядом с отцом, со мной ничего плохого не случится. Я тоже хочу взлететь под облака, но у меня ничего не получается, я падаю вниз, прямо на камни, и плачу. Мне больно, страшно и очень горько, потому что теперь никто не придет ко мне, не утешит, ласково погладив по голове, не скажет: «Не надо ничего бояться, дочь моя, я же с вами!» Когда мне было тринадцать лет, умерла тетушка Акорос. Она была уже в весьма почтенном возрасте, у нее было слабое сердце, она болела несколько месяцев подряд, все доктора говорили, что надежды нет, но все равно ее смерть стала для нас тяжелым ударом. Тетушка вырастила моего отца как своего родного сына, поскольку моя бабка, его мать, умерла, когда он родился. А потом точно так же она заботилась и обо мне, когда родами умерла моя мать. После отца она была моим самым близким, родным и бесконечно любимым человеком. На кладбище было тихо, мы стояли под пронизывающим осенним ветром у свежей могилы, застыв в скорбном молчании. Я плакала, а отец обнимал меня за плечи, прижимая к себе и гладил по голове. В тот день я впервые видела слезы в его глазах… Вечером я сидела у себя в спальне и вспоминала самые счастливые дни моего детства, когда тетушка была рядом. Было очень тоскливо сознавать, что она больше никогда не принесет мне вкусные печенья с молоком в библиотеку (я обожала вечерами читать и есть ее имбирные печенья), мы не будем с ней гулять в саду, больше она никогда не будет причесывать меня, ласково повторяя при этом: «Красавица ты моя!» И вдруг неожиданно меня пронзила страшная мысль, что однажды я могу точно так же лишиться отца! Я рыдала как безумная, уткнувшись в подушку, и никак не могла успокоиться. Когда сбежались слуги и пришел отец, я не могла им внятно объяснить, что со мной. Впрочем, они подумали, я страдаю из-за смерти тетушки. ― Не надо, милая, ― отец сел рядом со мной, крепко прижал к себе, ― я понимаю, тебе тяжело, но такова жизнь! ― Никогда, отец, пообещайте, что вы никогда меня не оставите! ― всхлипывала я. ― Ну, конечно, принцесса, я всегда буду рядом с тобой. Успокойся! И вот… Я, разумеется, давно повзрослела и прекрасно понимала, что все люди смертны. И однажды обязательно придет тот день, когда я останусь одна, но я не думала, что это будет так скоро! Я знала, что мне будет больно, но не подозревала, насколько. Когда Абаж-младший прискакал из города и сказал, что отца убили, я даже закричать не смогла, так мне было больно. Мне было все равно, что теперь будет. Если этот сброд собирается ворваться в наши дома, убить нас ― что с того? Потом мы ехали с Абажем в горы, он что-то говорил мне, утешал, соболезновал, но я его не слушала. В их охотничьем доме в общем-то было довольно уютно и тихо; помню, я вошла туда, осмотрелась и вдруг у меня внутри словно прорвало невидимую плотину: я разрыдалась и не могла успокоиться, наверное, несколько часов. Абаж сел рядом, он снова что-то говорил мне, потом взял за руки, обнял меня… В ту минуту мне так хотелось, чтобы рядом был кто-то, кто может мне помочь. Кто сможет хоть как-то меня утешить. Я хотела забыть обо всем, что произошло, забыть о боли, не думать ни о прошлом, ни о будущем. Может быть, даже наверняка, это было форменным безумием, но я ни на секунду о нем не пожалела. Мне даже показалось, что теперь, возможно, все действительно пойдет на лад, и постепенно я смирюсь, научусь жить по-новому. Тем более, что рядом со мной будет человек, которому я, как оказалось, не безразлична. ― Я приеду через несколько часов, ― сказал он мне на прощание, ― узнаю только, все ли в порядке, и если все хорошо, отвезу вас домой. А если нет, мы уедем вместе! Больше я его не видела… Примерно через час после того, как Абаж уехал, я почувствовала, что продрогла, надела свой плащ, закуталась поплотнее, устроилась в небольшом кресле в углу комнаты и вскоре, согревшись, задремала. Проснулась я от скрипа открывающейся двери, вспомнив, что забыла ее запереть. Я подумала, что это вернулся Абаж, поднялась ему навстречу и в ужасе замерла. Отпрянув назад, я поспешила спрятаться в оконной нише за портьерой. Меня спасло то, что этот человек был один и ранен: правая рука у него была перевязана какой-то грязной тряпкой. Не знаю, откуда он взялся здесь, в горах, был ли он одним из этих так называемых революционеров или просто мародером, который искал легкой наживы. Возможно даже, как я поняла потом, поначалу их было двое, но он избавился от подельника, дабы присвоить награбленное себе. Он рыскал по комнате в поисках добычи и торопливо складывал в мешок все, что попадалось под руку: посуду, подсвечники, даже покрывала и салфетки. Наконец, осмотревшись вокруг, шагнул к окну и отдернул портьеру. Еще одним моим самым страшным кошмаром на долгие годы стала его похотливая ухмылка, когда он заметил меня, протянув ко мне левую, здоровую руку. Я схватила нож для фруктов с маленького столика, стоявшего рядом, взмахнула им и, вскрикнув, когда кровь из его порезанной щеки брызнула на меня, отскочила назад. ― Ах, ты, стерва! ― прорычал он, перехватывая мою руку. Ему удалось вырвать у меня нож и отшвырнуть его в сторону. Вслед за этим он, размахнувшись, ударил меня по лицу. Я упала на пол, ударившись спиной, от боли и страха слезы сами брызнули из глаз. Я не хотела умереть вот так: одна, в заброшенном доме, в лапах какого-то мерзавца. Схватив попавшуюся мне под руки кочергу, валявшуюся на полу у камина, я швырнула в него, попав в больную руку. Этот человек взвыл, согнувшись пополам от боли, а я, собрав последние силы, поднялась на ноги и бросилась вон из дома. Я добежала до узкой тропинки, спускавшейся к реке, когда он догнал меня, попытался повалить за землю, но я снова ударила его по раненой руке и с силой оттолкнула от себя. Он снова вскрикнул, здоровой рукой схватил меня за плечо, сорвал мой плащ и вдруг, оступившись, скатился вниз с обрыва и упал в реку. Я опрометью бросилась назад, заметила привязанную у крыльца лошадь, судя по всему, оставленную этим негодяем, взобралась на нее, и, надеясь, что эта кляча выдержит дорогу, поехала домой. В замок я добралась к полудню и вошла через черный ход на кухню. Я делала все по инерции, так, как привыкла за долгие годы. На кухне были только старая ключница Аклеб и Бар. Сидя за столом, они о чем-то тихо переговаривались. ― Госпожа! ― ахнула Аклеб, заметив меня в дверях. ― Что случилось? Что с вами? ― Барышня, ― Бар торопливо встал из-за стола и подошел ко мне, ― нельзя вам тут! Пойдемте скорее, они еще не ушли. Если они вас обнаружат… ― Не трогай меня! ― отшатнулась я от него. ― Не подходи! ― Что вы, барышня, ― покачал он головой, ― я же вам помочь хочу. Он подошел еще на шаг, протянул руку и… дальше я ничего помню. Я пришла в себя в темной пыльной каморке под лестницей на каком-то грязном тюфяке. Рядом сидел Бар, он вытер кровь с моего лица, положил мне на лоб холодную повязку и протянул стакан воды. ― Очнулись, слава богу! ― с облегчением вздохнул он. ― Выпейте, барышня, легче станет. Я отшвырнула стакан, бросила повязку на пол, попыталась резко вскочить на ноги, но у меня закружилась голова, и я снова легла. ― Это все ты! ― закричала я. ― Ты помогал этим негодяям! Это из-за тебя его убили, из-за тебя! ― я отвернулась, чтобы он не видел моих слез. ― Тшш, хозяюшка! Успокойтесь, ну зачем вы так? ― он осторожно отвел прядь волос с моего лица. ― Я не убивал его, барышня. Его никто не убивал, поверьте. ― Замолчи сейчас же! ― я оттолкнула его руку. ― Это правда, барышня, ― продолжал Бар. ― Не знаю уж, что там произошло, когда мальчик тот уже вышел из Башни Смерти, батюшка ваш там оставался. Я не знаю точно, но думаю, случайно он оступился на той площадке и… ― Но ты помогал им! Этим чертовым мальчишкам! ― Я хотел помочь спасти того несчастного зеркальщика. Потому что, простите, но слишком уж несправедливо батюшка ваш с ним обошелся. Я подумал, так будет правильно. Кстати сказать, ― улыбнулся Бар, ― это оказались девочки, а не мальчишки… Но смерти хозяину я не желал, ― помолчав, добавил он, ― чем хотите поклянусь! А уж того, что сейчас тут творится, такого зверства и вовсе не хотел! Когда они явились сюда, то разгромили чуть не весь дом. Что уж они кричали, я даже и повторить не берусь. Самое безобидное, что, дескать, если найдут вас здесь, подожгут прямо тут, в доме. ― Где они? ― спросила я. ― Уехали, ― вздохнул Бар, ― давненько уж, пока вы без сознания были. Я потому вас сюда и принес, от греха. В хозяйственные помещения они особо не заглядывали, все больше в хозяйских покоях орудовали. ― Скоты! ― вырвалось у меня. ― Надо что-то делать, барышня, они ведь могут вернуться! Нельзя, чтобы вас обнаружили. Только сейчас из имения господина Абажа прискакал их конюх. Арестовали их, хозяюшка! И отца, и сына. ― Зачем, ― я посмотрела ему в глаза, ― ты мне помогаешь? Ты же с ними! Они же тебя пожалели, тогда как я была с тобой грубой и жестокой. Так отдал бы меня им, и дело с концом! Еще одной гадиной меньше стало бы! ― с издевкой добавила я. ― Ох, барышня, ― снова покачал он головой, ― грех вам такое говорить! Вы же… у меня семьи-то никогда не было своей. Только вот этот замок, конюшня моя… отец ваш да вы, моя молодая хозяюшка. Я же вас помню малышкой еще, годика четыре вам было, когда я сюда нанялся. Вы все лошадок смотреть приходили, любили их очень! И все просили позволить вам покормить их. А батюшка ваш мне строго-настрого запретил, чтобы вы близко подходили. «Бар, ― говорил, ― если она поранится, или еще что похуже, ты с этого места живым не сойдешь!» А я отвечал: «Что вы, ваша светлость, вы не извольте беспокоиться, я пригляжу, ничего с нашей молодой госпожой худого не случится». Я слушала, что он мне говорил, и воспоминания детства оживали в памяти. И я вновь разрыдалась, уткнувшись ему в плечо. Я плакала и все никак не могла остановиться, а Бар гладил меня по спине и повторял: ― Не надо, барышня, будет вам, не плачьте! Тем же вечером я собрала вещи, взяла из сейфа в кабинете отца все драгоценности, деньги и навсегда оставила родной дом. Следовало торопиться, если Абажа арестовали, они могли в любой момент вернуться и за мной. Сначала у меня сжалось сердце, а вслед за этим охватила ярость, когда я увидела погром, который учинили в замке: в моей комнате, в спальне отца, у него в кабинете. Они даже подушки с перинами выпотрошили. Интересно, неужели думали, что мы зашили туда какие-то ценности? Всю мебель разломали, столовое серебро из буфетной исчезло без следа, платья тоже практически все забрали. Хорошо, что сейф и потайной шкаф, где отец хранил ценности, они не нашли. В галерее тоже был разгром: все портреты сорвали со стен, позолоченные рамы разломали и унесли, а сами картины просто растоптали или разрезали. У меня от гнева перехватило дыхание: чем могли насолить этим «революционерам» мои почившие много лет назад предки? Особенно мне было жаль портретов юной тетушки и моего самого любимого ― портрета бабки, матери отца. В детстве я обожала играть здесь в праздничный прием. Я была королевой и устраивала бал, а люди на портретах были моими придворными и гостями. Женщина в белом платье была моей лучшей подругой, я даже иногда разговаривала с ней, делилась своими нехитрыми секретами. Я знала, что ее зовут так же как меня, вернее, наоборот ― меня назвали в ее честь. И про себя я всегда звала ее только по имени. Назвать ее бабушкой не получалось, она ведь была такой молодой… Наш с отцом портрет висел у него в кабинете, и он чудом не только не пострадал, но даже не покинул своего привычного места между двух книжных стеллажей. ― Ты можешь хотя бы минуту посидеть спокойно, Анидаг? ― ворчал отец, потому что мне было скучно не двигаться и смотреть в одну точку, пока художник трудился над картиной. И я постоянно вертелась, хватала со стола перья, чернильницу, нож для бумаг… Я взяла этот портрет с собой, чтобы у меня осталось хоть какое-то напоминание о тех временах, когда я была счастлива. ― Я с вами поеду, барышня, ― заявил Бар. ― Как хотите, но я вас одну не брошу. ― Как пожелаешь, ― пожала плечами я, подумав, впрочем, что так даже лучше. По крайней мере, я буду не одна. До порта мы добрались без приключений, на корабль попали тоже довольно легко, хотя в порту была натуральная давка, многие собирались бежать подальше, справедливо полагая, что здесь делать больше нечего. Но слава богу, у меня были деньги, чтобы заплатить капитану, поэтому место для нас нашлось без труда. Дорогу я почти не запомнила, поскольку практически все время пролежала пластом, страдая от морской болезни.

***

Когда мы сошли на берег Страны Теплых Морей, я еле держалась на ногах. Бар раздобыл где-то повозку, мы приехали в какой-то пансион, где заплатили сразу за два месяца вперед, и последующие две недели я практически не вставала с постели. Бар уходил утром и возвращался под вечер, приносил мне хлеб, молоко, фрукты. Я же только и делала, что ела и спала. ― Вам надобно набраться сил, хозяюшка, ― повторял он, ― отдыхать побольше, правильно питаться. ― А ты? ― спросила я как-то. ― Что я? ― не понял он. ― Ты ел? Что тут непонятного? ― разозлилась я. ― За меня, барышня, не переживайте, ― улыбнулся Бар. ― Я в порту работу нашел, разгрузить там что надо, починить, ну и обедом меня там кормят. ― Какую еще работу? ― не поняла я. ― Так жить-то на что, барышня? ― всплеснул он руками. ― Мы же с вами, простите меня, ноги протянем. Да и за комнаты платить надо. ― У меня есть деньги, Бар, ты что, забыл? Я же забрала драгоценности. ― А их, барышня, поберечь бы надо. А то продать-то и проесть недолго. Ну, пусть на год нам хватит, на два, а потом что, с протянутой рукой станем стоять? Да и вообще, мало ли, какие непредвиденные расходы могут возникнуть! ― Вот еще! ― поморщилась я. Однако же послушалась его совета, спрятала подальше и понадежнее шкатулку с ценностями. Бар словно в воду глядел; вскоре он потерял эту работу, хозяин отказал ему от места, наняв более молодого и сильного грузчика. Хорошенько все взвесив, мы съехали из пансиона и оставили столицу, решив отправиться в провинцию, поскольку там, по слухам, во-первых, больше шансов было найти работу, а во-вторых, за постой брали меньше. Так мы оказались на постоялом дворе госпожи Хеджхог. Мы думали добраться до небольшого провинциального города, но по дороге мне снова стало плохо, поэтому мы и остановились на этом постоялом дворе. Хозяйка оказалась доброй женщиной, она уже много лет вдовела, похоронила двоих сыновей, и потому она приняла в нас живое участие. За небольшую плату она выделила нам комнаты на втором этаже, а позже согласилась взять Бара на работу ― помогать ей по хозяйству, ездить с поручениями и, разумеется, ходить за лошадьми. Вскоре она перестала брать с меня деньги за жилье, уверяя, что работы, выполняемой Баром, вполне хватает, чтобы покрыть все расходы. Видимо, он рассказал ей всю историю, причем, подозреваю, изрядно приукрасив мои страдания, потому что она, когда ухаживала за мной, постоянно вздыхала и приговаривала: ― Ах, бедная девочка, подумать только, что ты перенесла! Но теперь все позади, дочка. Вот увидишь, все наладится! Когда мне становилось лучше, меня внезапно вдруг охватывал стыд: я сижу, сложа руки, и ничего не делаю, а ведь я больше не дома, здесь никто не обязан мне прислуживать. Я предложила госпоже Хеджхог свою помощь, она, поразмыслив, согласилась. Время от времени я принимала постояльцев и следила, чтобы горничная вовремя убирала номера. ― Но только уж, девочка моя, особо не усердствуй. Помни, что тебе нельзя надрываться. ― Со мной ничего не случится, госпожа Хеджхог, ― заверила я ее. ― Я справлюсь! ― мне хотелось показать ей, что, раз уж я попала в такое положение, то не собираюсь жить из милости. Только этого не хватало! ― Я не сомневаюсь, ― улыбнулась она, ― но в твоем положении излишние нагрузки могут быть вредны. ― В каком еще положении? ― изумленно воззрилась я на нее. ― Неужто не догадалась, милая? ― рассмеялась хозяйка. ― Видишь, как оно все сложилось: родных и мужа (еще по приезде я соврала ей, сама даже не знаю, почему, что я вдова, впрочем, если разобраться, то в некотором роде так оно и было) ты потеряла, зато вот теперь одна не останешься. Ребеночек будет! Я давно уже подозревала, но, честно говоря, не могла поверить. Однако это оказалось правдой, а точнее, чудом, которому нашлось место в моей, как мне тогда казалось, разрушенной до основания жизни. Всего одна ночь, которую мы с моим нареченным женихом украли у судьбы, подарила мне такое сокровище… Когда сын родился, и я впервые взяла его на руки, прижала к груди, первое, что я почувствовала, это тепло и покой. Я поверила вдруг, на самом деле поверила, что отныне все изменится к лучшему. Теперь мне было кого любить, о ком заботиться и ради кого жить. Первое время я часто вставала к сыну по ночам, садилась у его колыбельки и просто смотрела, как он спит, любуясь им. ― Весь в вас, хозяюшка! ― сказал мне Бар. Я гуляла с сыном в саду, а он подошел узнать, не нужно ли мне чего. ― Такой же красавец будет! Вот увидите, хозяйка, ― добавил он, ― я нашего молодого господина еще на коня посажу, ездить выучу, он у нас лихим наездником станет! Каким дед его был, как матушка. ― Бар, ― рассмеялась я, ― ради бога, он недавно родился! И еще, я тебе сколько раз уж говорила, оставь ты этих господ и хозяев! Мы с тобой не дома, на случай, если ты забыл. Зови просто по имени. Ну, или на здешний манер, сколько можно тебе повторять? ― Простите уж, но что поделать, привык я, хозяюшка! ― отмахивался Бар. Первый раз новым именем меня назвала госпожа Хеджхог, сказала, мол, ей так привычнее. А потом я не стала возражать и постепенно привыкла. Вслед за ней и остальные, слуги и постояльцы, стали звать меня Серпент. За долгие годы я почти совсем отвыкла от прежнего своего имени. Когда я только узнала, что беременна, то отчего-то точно была уверена: будет мальчик. Значит, проблем с выбором имени просто не могло быть. А когда сын родился, я увидела, что он унаследовал наши глаза. Форма и цвет были просто один в один как у тех, что я видела в зеркале. А еще как у тех, которые много лет, с самого рождения, смотрели на меня с теплотой и любовью, хотя все вокруг говорили, что их взгляд выдержать невозможно. И моя уверенность только окрепла. Я дала сыну имя моего отца, но все, начиная с госпожи Хеджхог, и заканчивая горничными, звали его на здешний манер ― Кайтом*. Хвала всем богам, он рос смышленым и здоровым ребенком, я целиком и полностью была поглощена заботами о нем. Я по-настоящему поняла слова, которые не раз слышала от отца: «Единственный смысл моей жизни ― это ты и твое благополучие. Ради тебя я пойду на что угодно». Жизнь постепенно налаживалась, мне уже не хотелось плакать по любому поводу и жалеть себя. Да и некогда было, честно говоря. Когда госпоже Хеджхог стало тяжело целыми днями заниматься делами постоялого двора, я все взяла на себя. Мне пришло в голову переделать его в небольшую гостиницу, чтобы постояльцы могли останавливаться здесь не только на ночь, но провести несколько дней, отдохнуть, набраться сил. Мы разбили розовый сад на бывшем заднем дворе. Кайту было тогда уже восемь лет, и они вместе с Доу ― сиротой, внучкой старой подруги госпожи Хеджхог, которую она взяла на воспитание ― крутились рядом, гордые тем, что помогают взрослым. Еще я предложила устроить в парке несколько фонтанов и небольшой прудик, чтобы там тоже можно было отдохнуть в холодке в знойный полдень. На эту затею ушли все мои сбережения, кроме того, пришлось заложить последние фамильные драгоценности, но оно того стоило. Вскоре гостиница стала приносить приличный доход, и я выкупила у госпожи Хеджхог половину, став совладелицей. Десять лет назад бедняжка скончалась, и я, таким образом, осталась полноправной хозяйкой. Конечно, было не слишком-то легко и просто, но рядом были верные и преданные мне люди, вырос мой сын, который стал мне отличным помощником. Доу я тоже полюбила как родную и, судя по всему, она действительно вскоре станет мне дочерью. Не знаю, право, почему Кайт так тянет с этим! Словом, теперь я могу с уверенностью сказать, что я счастлива. И вот ― какая неожиданность: напоминание о прошлом. И этот человек… Я тру виски ладонями, у меня ужасно разболелась голова, как тяжело, оказывается, возвращаться в прошлое. ― Мама, ― сын осторожно заглядывает в комнату, ― вы здесь? ― Да, дорогой, ― отзываюсь я, ― что случилось? ― Я стучал, стучал, но вы не отзывались. Постояльцы из десятого съехали, Доу просила сказать, что тотчас же там уберет и… ― он замолкает, быстро подходит ко мне, опускается на колено перед моим креслом, берет меня за руку. ― Что произошло, матушка? Вы плакали? Я улыбаюсь, ласково провожу рукой по его волосам, вспоминая, как он всегда говорил мне, когда был маленький: «Матушка, не грустите, скажите, кто вас обидел, я с ним быстро разделаюсь!» ― Нет, у меня просто разболелась голова, сын мой, ничего страшного. ― Тогда, ― заботливо продолжает он, ― вам нужно как следует отдохнуть. Прилягте, поспите немного, а я за всем прослежу, не волнуйтесь. Он целует меня в щеку и уходит, осторожно прикрыв за собой дверь. Я достаю из кармана часы, которые отдал мне Гурд, какое-то время рассматриваю их, верчу в руках, потом встаю, иду к столу и убираю их в ящик. Затем подхожу к окну, смотрю во двор и вижу, как Кайт о чем-то беседует с новым постояльцем, они оживленно обсуждают что-то, а потом оба громко смеются. Я отхожу от окна, чувствуя себя совершенно разбитой, без сил опускаюсь на постель и через какое-то время засыпаю. ________________________________________________ * Кайт - от англ. kite - коршун