Хозяйка гостиницы

Кайт

Этот новый постоялец был вне всяких сомнений странным человеком. Согласитесь, это несколько странно, когда человек пускается в долгий путь абсолютно налегке. У него не было вообще никакого багажа, а из всех ценных вещей ― только старинные часы. Но тем не менее, он почему-то сразу располагал к себе, с ним рядом было на удивление легко. ― Ты представляешь, ― без умолку тараторила Доу, ― ни денег у него, ничего не было! Пытался этими часами расплатиться, я уж не знала, как от него отделаться, а госпожа Серпент почему-то взяла их, рассмотрела, да и дала ему комнату! Тут какая-то тайна! ― заговорщически шепнула она мне. ― Доу, ― рассмеялся я, ― ты неисправима! С самого детства, сколько я ее помню (а помню я ее ровно столько же, сколько и самого себя) она просто с ума сходит от разного рода тайн и секретов. То она, нам тогда лет по пять было, выдумала какое-то привидение на чердаке и потащила меня его выслеживать. Мы полдня просидели там, глотая пыль, естественно, никого не обнаружив. Вместо этого, когда нас нашли и вытащили, мать меня отшлепала, потому как она с ног сбилась, пока искала, куда это я подевался. Доу тоже попало со мной за компанию. ― Ай-ай-ай, юный хозяин, ― вздыхал Бар, ― да разве ж так можно! Посмотрите, как вы всех нас тут перепугали! В другой раз Доу сочинила, что в пруду живет русалка. Доу клялась мне всеми святыми, что однажды ночью видела сама, как та вылезла из воды и расчесывала волосы, сидя на мраморной скамеечке на берегу. Поздно ночью мы потихоньку, через окно, выбрались из своих комнат и засели в кустах около пруда. Естественно, никакой русалки не выследили и попросту заснули прямо там, на берегу. Рано утром нас нашли досматривающими десятый сон на той самой мраморной скамейке, где по словам Доу, любила отдыхать русалка. После этого мать не выпускала меня гулять целый месяц. А у Доу госпожа Хеджхог в наказание сама отобрала все книжки. ― Это уму непостижимо, ― причитала она, ― забила себе голову этими сказками! Я лично все эти дурацкие книжки повыкидываю! Еще Доу пришло в голову стащить у моей матери медальон, который та всегда носила на шее. Она хотела при помощи какого-то магического ритуала и заклинания, которое вычитала в очередной сказочной истории (после того, как госпожа Хеджхог спрятала ее книги, она наловчилась, разумеется, с моей помощью, пробираться в спальню матери и таскать книги у нее из шкафа) вызвать оттуда дух моего покойного отца или деда. На сей раз я испуганно замахал руками, отказался наотрез и сказал, чтоб Доу и думать забыла об этих глупостях. Во-первых, для этого нужно было прежде всего растворить медальон в какой-то магической кислоте. А где ее взять, старая сказка умалчивала. Доу предложила использовать обыкновенный уксус, но я заявил, что это глупая затея. Духи все равно к нам не явятся, а если мы испортим медальон, мать меня убьет. И Доу заодно со мной. Тем более, что внятно объяснить, зачем ей сдались духи моих усопших родичей, она не смогла. «Ну, это будет очень интересно», ― заявила она. Однако мне, помимо всего прочего, было прекрасно известно, что медальон этот дорог матери, как напоминание о прошлом, о ее детстве, об отце… А все, что связано с ее отцом, моим дедом, для матери всегда было свято. Я прекрасно помнил тот день, когда однажды залез без спроса к матери в бюро, вытащил какую-то шкатулку и, сгорая от любопытства, сунул туда нос. Там помимо каких-то бумаг, судя по всему, счетов, лежал перстень с печаткой в виде какого-то герба, черепаховый гребень и серьги с агатами. ― Это последнее, что у меня осталось, ― я вздрогнул, услышав голос матери, и выронил шкатулку из рук. ― Гребень мне подарила тетка, когда мне было десять, ― улыбнулась мать, когда собрала с пола рассыпавшиеся вещи, ― столько же, сколько тебе сейчас. Серьги эти ― подарок отца на шестнадцать лет. Он еще сказал тогда, мол, как раз к моим глазам. ― она задумалась на некоторое мгновение. ― Ну, а перстень, разумеется, тоже принадлежал ему ― твоему деду. Продать их у меня просто рука не поднялась. Да и жаль было, хотелось, чтобы хотя бы малость осталась при мне. Я уже сто раз пожалел о своем некстати разыгравшемся любопытстве, поскольку у матери, когда она перебирала эти безделушки, были такие грустные глаза, что у меня сердце кровью обливалось. Я чувствовал себя виноватым в том, что огорчил ее. ― Я не хотел, матушка, простите! ― сказал я. ― Да нет, я не сержусь, ― отозвалась она, ласково взъерошив мои волосы. ― Просто… это всего лишь воспоминания. Не бери в голову, Кайт, иди, играй! Но все-таки, ты прав, и я рада, что ты сам это понял: не стоит, не спросив разрешения, трогать то, что тебе не принадлежит. Пообещай же, что больше так поступать не станешь. ― Обещаю! ― обнял я ее. Доу меня тогда обозвала трусом и три дня дулась и не разговаривала со мной. Впрочем, через три дня она придумала какое-то новое приключение и думать забыла о «заклинании вызывания духов». Конечно, мы давно уже стали взрослыми, все детские забавы остались в прошлом, но я точно знаю: в душе Доу все та же неутомимая выдумщица, какой была с малых лет. И, признаться честно, именно такой я ее и люблю. И вот, стоило появиться этому человеку, в Доу вновь ожила любопытная девчонка, гораздая на выдумки. ― А вдруг он наследный принц, которого вероломный брат или, скажем, новый муж матери-королевы, сверг с престола? И поэтому он вынужден скрываться здесь! ― заявила мне Доу на другой же день, после того, как этот человек остановился у нас. Ее слова заглушил громкий смех: незнакомец случайно услышал эти речи, спускаясь с крыльца во двор, где мы с ней беседовали. ― Ох, сударь, простите! ― Доу покраснела как вареный рак и тут же поспешила удалиться. ― Эта девушка просто прелесть! ― утирая слезы, выступившие от смеха у него на глазах, воскликнул новый постоялец. ― Извините ее, ― улыбнулся я. ― Она не хотела вас обидеть, просто такова уж она. ― Да нет, это даже забавно! ― сказал он. ― Если хотите знать, кое в чем это прелестное дитя право. Вот только назвать меня принцем… это, право слово, чересчур! Я бы сказал, что это больше подходит вашей почтенной матушке. ― Вы так думаете? ― удивился я. ― Ну, честно признаться, когда я увидел ее, то именно это было первым, что мне пришло в голову. Принцесса в изгнании, ― усмехнулся он. ― У вас прекрасная интуиция, сударь, ― отозвался я. ― Некогда моя мать действительно была вынуждена уехать из страны, где она родилась и выросла. Ну и… конечно, она не королевской крови, но принадлежала к знатному роду. ― Выходит, ― вздохнул постоялец, ― в этом мы с ней похожи. Я имею в виду, что нам пришлось бежать… оттуда. ― Знаете, ― пожал плечами я, ― все это ― революция, аресты и убийства, которые там начались, мне всегда казалось таким далеким. То есть, я понимаю, что так оно все и было, но для меня это ― только лишь история. Вроде как написанная книга ― ее очередная глава. И, скажем, гражданская война между двумя братьями-принцами, делившими престол Страны Теплых Морей, которая произошла здесь триста лет тому назад и закончилась тем, что обоих принцев отправили в тюрьму и установили республику, и та самая революция на родине моей матери ― для меня явления одного порядка. Я читал о них, знаю, что произошло, но и только. А вот мама, вы и многие другие все это пережили наяву. ― И вам, очень повезло, молодой человек, ― он резко посерьезнел, ― что вы этого не пережили. Дай бог, чтобы вам и не пришлось этого испытать. Никогда! ― Мама тоже всегда так говорит. ― И она права, поверьте. Послушайте, господин Кайт, ― добавил он, немного помолчав, ― не могли бы вы оказать мне услугу? ― Услугу? ― Да. Видите ли, у меня… словом, мне очень нужны деньги, а так случилось, что кроме вас я здесь, в этой стране, никого не знаю. Поэтому не могли бы вы помочь мне найти какую-нибудь работу? ― И только-то? ― обрадовался я. ― Вы могли бы остаться здесь, у нас. Нам нужен кто-то, кто ухаживал бы за садом и парком, чистил конюшни, прибирался на заднем дворе и в хозяйственных постройках. В таком вот духе. Раньше всем этим занимался Бар, но пять лет тому назад его не стало, и мама не захотела брать кого-то специально на это место. С этими обязанностями справляются остальные слуги, но если вам нужна работа, то… ― Бар? ― переспрашивает он, словно что-то припоминая. ― Да, ― отвечаю я. ― Наш… знаете, я даже не могу вам сейчас точно сказать, кем именно он нам приходился. Это чистая правда. Вообще говоря, Бар был слугой моей матери. Вернее, некогда он служил конюхом у моего деда, а когда, после переворота, мать решила уехать, она взяла его с собой. Точнее, это он, как сам частенько любил повторять, не захотел бросать «молодую госпожу» одну. «Молодая госпожа» и «барышня» ― так он и звал ее до конца дней. Мать иной раз поправляла его, говорила: «Бар, ну сколько можно, это уже даже против всякой логики, ибо теперь я не такая уж и молодая, ты не находишь?» «Да что уж втолковывать, старику, не к чему мне теперь переучиваться, барышня, простите уж меня!» ― отвечал он. Меня же Бар звал «юным хозяином», и точно так же просить его называть меня просто по имени было бесполезно. Он во мне души не чаял, а я его просто обожал. Он мастерил мне игрушки (с деревянным мечом, который он мне выстругал, когда мне было пять, я не расставался потом в течение долгих лет), катал меня на спине, учил ловить рыбу, покрывал все мои проделки, чтобы не дозналась матушка. Сильнее всего его огорчал тот факт, что я не проявлял никакого рвения и желания учиться ездить верхом. Честно признаться, как не любил этого в детстве, так не люблю и сейчас, предпочитаю ездить в экипаже. А тогда, в детстве, когда Бар сажал меня на коня, я начинал хныкать, кричать, что я не желаю, конь меня сбросит и вообще, терпеть не могу все эти глупости! ― Стыдитесь, юный господин, ― качал головой Бар, ― видел бы вас сейчас ваш дед, мир праху его! С матушки вот своей пример берите, она даже моложе вас была, совсем крошка, а в седле держалась, будто и родилась в нем! Не позорьте свою фамилию, господин Кайт! Это тоже была абсолютная правда: мать верховые прогулки обожала и в седле держалась превосходно. Но мне до этого, впрочем, не было никакого дела, мне в ту пору интереснее было выслеживать русалок вместе с Доу. ― Бар, да оставь ты его, бога ради! ― смеялась мать. Она, как всегда, была на моей стороне. ― Неужели не видишь, не будет тут у тебя толку! ― Что вы, барышня, вот увидите, это только поначалу. Потом наш юный господин привыкнет и… ― Я так не думаю. И потом, зря ты говоришь, что он позорит свою фамилию. По-моему, он как раз наоборот ― достойный ее представитель! ― Да что вы такое говорите, хозяюшка, ведь и вы, и батюшка ваш… ― А кроме меня и деда, ― перебила его мать, ― у Кайта, если ты забыл, был еще отец. И еще один дед. Так что в этом он пошел в их, как ты изволишь говорить, породу. ― И то правда! ― улыбался Бар. ― Как же, помню, помню, как вы, лет двенадцать, что ли, было вам в ту пору, господина Абажа подбивали наперегонки скакать. А ему страшно было просто до одури! Но перед вами трусом себя показать стыдно, он и согласился. Вы ему подсунули одну из самых норовистых кобыл, а сами на отцовского скакуна, самого быстрого, но и самого капризного, сели, чтобы уж наверняка обогнать противника. Разумеется, кобыла та его сбросила, хорошо хоть обошлось, не убился. Ох, как же тогда ваш батюшка с его ругались, вся округа, должно быть, слышала! ― Ты помнишь, Бар, да? ― мать рассмеялась еще громче. ― Это я ему за мышь в коробке, которую он мне раз преподнес «в подарок», отомстила! Министр Абаж кричал, что отцу давно уже пора меня пороть, чтобы «я не выкидывала больше таких номеров». ― А господин Нушрок отвечал, ― подхватил Бар, ― что он сейчас лично самого министра Абажа выпорет, чтобы тот «своего сыночка как следует воспитывал». А потом, ― вздохнул он, ― и мне досталось, чтобы не давал вам в следующий раз этих лошадей. А что мне было делать, раз вы так захотели? Да, были времена… Я слушал, открыв рот, напрочь уже позабыв обо всех своих страхах. Я никогда не знал и не видел своего отца, а мать очень редко о нем рассказывала. И в основном это были подобные вот истории из детства. О своем отце, моем деде, она говорила мне куда чаще. Впрочем, эти воспоминания всегда заставляли ее грустить, и поэтому я избегал лишний раз выпытывать у нее эти истории. Словом, за столько лет Бар стал нам гораздо больше, чем просто слуга. В некотором роде можно сказать, что он заменил мне отца. Он был фактически членом нашей семьи, как и госпожа Хеджхог, как Доу, ― да, все мы были одной семьей… Последние годы, когда он был уже стар, стал слаб глазами, и ему тяжело было ходить, он все равно каждое утро вставал чуть свет, поливал розы в саду, подстригал кусты, подметал дорожки, шел в конюшню, чтобы задать корм лошадям. Мать сердилась и говорила, чтобы он не геройствовал. ― Какая, право, тебе необходимость, Бар? ―повторяла она. ― Отдыхай себе, здесь есть, кому выполнить работу! ― Да не могу я, барышня, без дела сидеть, что ж поделаешь, ― отвечал Бар, ― таков уж я. Куда теперь меняться? Однажды поутру он не вышел, как всегда, из своей комнаты. Доу, осторожно заглянув к нему узнать, что произошло, увидела, что он все еще лежал в постели. Она решила, что он спит, но, увы, он уже не дышал. На похоронах мы с Доу горько плакали, как дети. Нам казалось, что вместе с Баром окончательно ушло и наше счастливое, беззаботное детство. Мать тоже не могла сдержать слез. ― Если бы не ты, ― сказала она, бросая белые розы на гроб, ― меня давно бы не было на свете. Я стольким тебе обязана, и я знаю, ты делал это потому, что у тебя было доброе сердце. Спасибо! ― Да, конечно, ― вернул меня к действительности голос нового постояльца. ― Разумеется, если ваша матушка не будет против. ― Что ж, ― задумалась мать, когда я рассказал ей обо всем, ― пусть остается. Во всяком случае, пока не будет располагать достаточной суммой денег, чтобы решить, что делать и куда иди дальше. Так Гурд (я узнал, наконец, и запомнил, как его зовут на самом деле) и остался в нашем доме. Он добросовестно и прилежно исполнял свои обязанности, помогал по хозяйству, и вскоре я привязался к нему, как в доброму другу. Изредка он рассказывал нам о себе, о том, как они со своим другом старались сделать все, чтобы в его стране началась новая и счастливая жизнь, о предательстве их бывшего соратника, который в итоге и захватил власть, о побеге из тюрьмы. ― Вам столько пришлось перенести, ― вздыхала Доу. ― Подумать только, а мы и не знаем, что где-то далеко происходят такие вещи. Наслаждаемся жизнью. ― У всех своя жизнь, ― отвечал Гурд, глядя при этом на мою мать, ― и своя судьба. ― Что верно, то верно, ― соглашалась с ним мама, ― вы правы, господин Гурд, судьба у каждого своя. ― А ты обратил внимание, ― в один прекрасный день спросила меня Доу, ― как он смотрит на госпожу Серпент? ― Что ты хочешь сказать? ― от неожиданности, настолько меня подобный вопрос застал врасплох, я чуть не выронил из рук ведро с водой, которое нес на кухню. ― Ему явно нравится твоя матушка, Кайт, вот что! ― улыбнулась Доу. ― Видел, как они переглядывались, когда он рассказывал о себе? ― Не говори глупости! ― отмахнулся я. Поначалу мне это показалось очередной выдумкой пылкого воображения Доу. Потом я задался вопросом, а не заговорила ли вновь во мне детская ревность? Дело в том, что когда я был маленьким, я безумно ревновал мать ко всем, даже к Доу. Когда она, допустим, гладила ее по голове или угощала чем-нибудь вкусным, мне хотелось побольнее стукнуть свою лучшую подругу. Нет, я любил ее, она была мне почти как сестра, но только до тех пор, пока не приближалась к моей матери. Всем остальным, даже последней крошкой хлеба, я бы без колебания поделился с Доу, но только не любовью матери. Моя мать ― только моя! Она принадлежит мне одному, и я никому не позволю украсть ее у меня! Однажды, когда мне было лет семь, за ней стал ухаживать один богатый постоялец. Он подолгу сидел с ней рядом у стойки, когда она писала или принимала и рассчитывала постояльцев, приносил мне сладости, предлагал прокатиться в своем экипаже. Я в ярости выкидывал его конфеты в мусорную кучу, от поездок отказывался наотрез, а когда увидел однажды, как он дарит матери цветы, твердо решил, что просто-напросто убью этого проходимца. Как он смеет посягать на нее?! Я сидел у себя в комнате, отказался даже идти с Доу на реку, и представлял всякие ужасы: как этот человек увезет мою мать далеко отсюда, а я останусь совсем один. ― Кайт, ― я даже не услышал, как она вошла, ― что с тобой происходит? Скажи мне. ― Я… ― сначала я намеревался притвориться, что мне абсолютно все равно, но когда она поцеловала меня в лоб, я не смог сдержаться и разрыдался, как маленький, ― не хочу, чтобы вы меня оставили, матушка! Обещайте, ― просил я, вцепившись в нее изо всех сил, ― что вы будете со мной, что этот господин вас никуда не увезет! ― Глупенький ты мой! ― засмеялась она. ― Господин Линкс просто оказал мне несколько знаков внимания, потому как он вежливый и благородный человек, ничего более. Я никогда тебя не брошу, запомни это, дорогой! Знаешь, почему? Потому что ты ― мой самый любимый и самый лучший на свете мальчик! И не надо больше плакать, хорошо? Конечно, я давно уже не ребенок, и понимаю, что все возможно. В конце концов, моя мать ― женщина еще нестарая, красивая, умная, сильная, почему, если разобраться, она не может понравиться мужчине? Коль то пошло, он за честь должен почитать, если моя мать обратит на него внимание! И буду только рад, если рядом с ней окажется человек, который будет любить и заботиться о ней. Я осторожно присматривался к ним, наблюдал, как Гурд иной раз выходил вечерами в сад всякий раз, когда там гуляла мать, как он возил ее в город по делам, услужливо подавал ей руку, помогая выйти из экипажа. Где-то через месяц, как он стал у нас жить, мы стали приглашать его обедать с нами, ведь он был уже не просто постояльцем. И каждый раз он первым успевал подвинуть матери стул, передать ей прибор, солонку, хлеб. За разговором он постоянно украдкой смотрел на нее, краснея, как мальчишка, и поспешно отводя глаза, если она замечала его взгляд… ― Ну, что я тебе говорила? ― торжествовала Доу. ― Просто удивительно! ― соглашался я. ― Было бы здорово, если бы они поладили, и он остался у нас навсегда! ― Поживем ― увидим, ― отвечал я, хотя полностью разделял ее мнение. Прошла зима, вступила в свои права весна, и мы с Доу решили, наконец, что нам стоит стать одной семьей. Мы поняли, что по-настоящему влюблены друг в друга уже довольно давно, но думали, что нам стоит проверить чувства, удостовериться окончательно. И вот сегодня за обедом я решаю открыть всем нашу тайну. ― А я уж думала, не дождусь этого радостного момента, ― смеется мама. ― Долго же ты тянул, сынок! ― Поздравляю! ― говорит Гурд. ― Думаю, ― он поворачивается к матери, ― нам стоит это отметить? ― Определенно, ― соглашается она. ― Ах, госпожа Серпент, ― говорит Доу, ― вы себе не представляете, как мы счастливы! Знаете, я немного волновалась, как вы к этому отнесетесь, но я хочу, чтобы вы знали, я… я очень люблю его! ― и она крепко сжимает мою руку. ― Я очень рада, дорогая, ― отвечает мать. ― И я давно уже это знаю. А что до всего остального, то, честно признаюсь, другой невестки я себе и не желаю! И так было всегда. ― А вы, господин Гурд, ― увлеченно продолжает Доу, ― согласитесь быть посаженым отцом? ― Я почту за честь, ― отвечает он и накрывает вдруг своей ладонью ладонь мамы. И она, замечаю я, не спешит отдернуть руку… Доу, усмехнувшись, многозначительно смотрит на меня, еле заметно кивнув в их сторону. После обеда мы идем на задний двор, чтобы помочь рабочим закончить починку экипажа одного из постояльцев. В холле на столике Гурд замечает оставленную кем-то газету и машинально берет ее в руки. Он раскрывает ее, пробегает глазами один из заголовков и вдруг неожиданно бледнеет и меняется в лице. Вслед за этим Гурд отбрасывает газету в сторону и смотрит на меня незнакомым, совершенно чужим взглядом. ― Где ваша мать, Кайт? ― спрашивает он глухим голосом. ― Не знаю, думаю, у себя, ― отвечаю я. Отшвырнув злосчастную газету в сторону, он быстрым шагом направляется наверх. Я поднимаю газету, просматриваю заголовки и, кажется, догадываюсь, что его так вывело из себя. Страна Свободы, бывшее Королевство Кривых Зеркал, объявила войну Королевству Туманов. Вечером я, закончив все дела в саду и во дворе, иду к себе, как вдруг неожиданно замечаю на крыльце мою мать и Гурда. Они стоят друг напротив друга, тихо беседуя о чем-то. Я торопливо сворачиваю за угол, радуясь тому, что в уже начинающих сгущаться сумерках ни она, ни он не заметили меня. А утром он, второпях собрав свои немногочисленные вещи, уезжает. ― Простите, ― грустно улыбается он Доу, ― но вам придется поискать другого посаженого отца, дитя мое. ― Берегите ее, Кайт! ― пожимает он мне руку. ― Заботьтесь о ней, ― говорит он, обнимая меня, ― и о матери тоже, ― добавляет он чуть тише. ― Я, ― оборачивается он к матери, ― очень благодарен вам, госпожа Серпент. За помощь и за гостеприимство. За все! ― Прощайте, господин Гурд, ― мать протягивает ему руку в ответ, ― и пусть исполнится все, что вы хотите сделать! ― Прощайте! ― отвечает Гурд и целует ей руку. ― Почему вы его отпустили, матушка? ― спрашиваю я у матери, когда за ним закрылась дверь. ― Потому, ― грустно улыбается она, ― что так было нужно. И так ― правильно.