Хозяйка гостиницы

Гурд

Странно, но обратную дорогу я перенес гораздо лучше. Меня не мутило ежечасно от малейшей качки, и я мог подолгу бродить по палубе, дышать воздухом, любоваться бескрайней морской гладью и, конечно же, думать и вспоминать. Я всматриваюсь в серо-голубую морскую дымку и с замиранием сердца жду, что вот-вот уже должны показаться берега моей родины. Я знаю, что обязательно почувствую радость и безграничное счастье, когда вновь ступлю на свою землю. Знаю, что сделал то, что должен был сделать, но вместе с тем мне тяжело, поскольку там, за морем, осталась какая-то часть меня самого. Пусть я сам и не желал этого, но ничего не смог с этим поделать. Теперь я до конца жизни буду помнить, что часть моего сердца навсегда принадлежит той далекой стране, маленькой и уютной гостинице, розовому саду, смешливой и озорной Доу, серьезному и рассудительному Кайту… И, разумеется, в первую очередь ― ей. Без них я уже не могу представить свою жизнь. Я вспоминаю день отъезда из Страны Теплых Морей, когда я уже взошел на корабль, оставил вещи у себя в каюте и вышел на палубу. Я неподвижно стоял у борта и смотрел на берег. В порту было полно народу: рабочие, моряки, отъезжающие, провожающие, которые толпились на пристани; они высматривали знакомых, собравшихся на палубе, махали руками, что-то кричали. Я тщетно силился разглядеть в этой толпе знакомые лица. Да, я знал, что она не придет, я был уверен в этом, но все равно, несмотря ни на что, в душе еще оставалась надежда на чудо. В назначенный час корабль отчалил от берега, а я все стоял и стоял на палубе, глядя туда, на берег, который удалялся от меня. Когда все это началось? Я очень часто задаю себе теперь этот вопрос, и у меня, как ни странно, нет на него однозначного ответа. Может быть, в самую первую секунду, когда я пытался всучить золотые часы Доу в качестве оплаты за постой, а она вошла и, одарив меня полным презрения и недоверия взглядом, велела выставить упорного наглеца вон? Или, возможно, потом, когда я, сам того не желая, зашел по ошибке в ее комнату, и мы поспорили с ней? Наверное, именно тогда, когда мы оба устали от того спора, поняв, что в нем не было ни малейшего смысла. ― Благодарю вас, госпожа Серпент, ― сказал я ей на другое утро после того, как Кайт сообщил, что мать согласилась дать мне работу, и я могу остаться у них. ― Вы не представляете себе, как я вам признателен! ― Не стоит благодарности, ― пожала она плечами, ― я прекрасно понимаю ваше нынешнее положение. И хотя, возможно, вам и трудно это представить, ― язвительно добавила она, ― но не в моих правилах отказывать в помощи тем, кому она нужна. ― Ну, почему же, ― смутился я, ― вам кажется, будто я отношусь к вам подобным образом? ― Хотя бы потому, ― усмехнулась она, ― что вы теперь знаете, кто я такая. ― Сударыня, ― рассмеялся я, ― вероятно, вам в это тоже будет трудно поверить, но я, как ни странно, давно уже не ребенок. И давно научился судить людей по их делам, а не по принадлежности к какому бы то ни было классу, фамилии и тому подобное! Она посмотрела мне в глаза и, резко посерьезнев, тихо произнесла: ― Знаете, я тоже. Больше двадцати лет тому назад я излечилась от этого… скажем так, недуга. Просто потому, что когда оказалась здесь совсем одна, потерявшая все, даже надежду, мне точно так же протянула руку одна замечательная и добрая женщина. А еще раньше мой бывший слуга, который, если вдуматься, и добра-то от меня прежде никакого не видел, фактически спас мне жизнь. Поэтому, прошу вас, не думайте, что меня это ничему не научило. ― Я так не думаю, ― покачал я головой. ― Знаете, мой друг мне часто говорил, что мир делится только на хороших и плохих людей. И зависит это от того, доброе ли сердце бьется в груди того или иного человека. Только от этого и ни от чего больше! ― Что ж, ― она чуть улыбнулась, ― будем считать все недоразумения улаженными, господин Гурд. И добро пожаловать! Я долго смотрел ей вслед, и мне в голову лезла какая-то ерунда: ведь если бы не тот подземный ход, я был бы уже мертв. А подземный ход, как и сам замок, принадлежал когда-то ей. Спасся я только благодаря этому тайному ходу, а потом судьба привела меня сюда, к его хозяйке. И это наверняка неспроста. Через несколько недель я поливал розовые кусты в саду, последние дни выдались очень жаркими, и их следовало полить хорошенько. ― Вот так, ― приговаривал я, ― теперь должно стать полегче. А то как бы не засохнуть вам, красавицы! ― Я тоже иной раз с ними разговариваю, ― услышал я ее голос и, вздрогнув, обернулся. ― А вдруг, ― отозвался я, ― они нас слышат? И им будет приятно, что их так любят. ― Вы говорите сейчас точь-в-точь как моя тетка, ― улыбнулась она, а я отметил про себя, как необычайно красит ее простая и открытая улыбка. ― Моя тетка, ― продолжала она, ― родная сестра моего деда, сначала вырастила отца, а потом заботилась обо мне. Ну и… в общем, она обожала розы, у нас дома была целая оранжерея. Тетушка лично заботилась о цветах, поливала, подстригала, удобряла; никого к ним не подпускала. И меня учила ухаживать за ними. Говорила, что на самом деле эти розы посадила моя бабка, давно, когда еще не то, что меня, но и моего отца не было на свете. А после ее смерти, в память о ней, тетка решила заботиться о ее саде. И мне наказывала не забывать… А когда я приехала сюда, то подумала, что так смогу хотя бы кусочек родного дома перенести на эту землю, чтобы он всегда был со мной. Простите, ― она махнула рукой и отвернулась, ― я увлеклась. ― Да нет, ― отозвался я, ― вам не стоит извиняться. Ведь у каждого есть воспоминания, которые нам дороги, с которыми трудно расстаться. ― Вы правы. Даже если воспоминания, дорогие одним, могут причинять боль другим, ― мне вновь послышался в ее голосе вызов, как тогда, когда мы спорили с ней в первый раз. ― Сударыня, ― я вновь посмотрел ей в глаза и улыбнулся, ― если вы снова о том нашем разговоре, то… я ведь извинился! Я понимаю, что начинать его не имело смысла. Все это, как говорится, давно уже быльем поросло, мы ничего не изменим, а, кроме того, все равно каждый останется при своем. ― Значит, ― рассмеялась вдруг она, ― заключим временное перемирие, господин бывший зеркальщик, непримиримый борец за справедливость? ― и она протянула мне руку. ― С превеликим удовольствием, госпожа бывшая герцогиня! ― подыграл я ей и пожал в ответ ее руку. В тот самый момент, когда я коснулся ее руки, меня словно молнией ударило, и, пожалуй, это и был тот самый момент, когда я понял, что уже никогда не буду прежним. Что-то новое и неизведанное родилось у меня в душе. Я никогда еще не испытывал подобного ни к одной женщине. Собственно, честно признаться, я и не могу похвастать слишком уж богатым опытом в сердечных делах. Первый раз это была юношеская, можно сказать детская влюбленность ― в племянницу Алиса. Мне было тогда семнадцать лет, я уже жил у него дома, и тогда же к нему переехала дочь его младшей сестры. Ее мать умерла, и она была вынуждена приехать в столицу, искать работу, чтобы было на что жить. Мы с ней сразу нашли общий язык, я жалел ее, поскольку понимал, что значит остаться совсем одному. Мы подолгу беседовали с ней; Орбод рассказывала мне о своих родителях, я ей говорил о своей матери, мы вместе плакали, и нам становилось легче. Еще я много рассказывал ей о ее дядюшке, о нашей с ним работе, о наших мечтах и идеалах. И конечно, я не мог не рассказать о тех двух чудесных девочках, спасших меня от смерти. Орбод слушала, широко распахнув глаза, глядя на меня с восхищением. Мне казалось, что лучше нее никого нет на свете… В первый раз я поцеловал ее однажды холодным зимним днем, когда мы шли с ней с рынка. Она зарделась, опустила глаза и прошептала застенчиво: ― Гурд… а если кто увидит? ― Я люблю тебя! ― выдохнул я ей в ухо. Она покраснела еще больше и заспешила со всех ног домой. В мечтах я представлял ее рядом со мной ― везде и всюду. В любых моих начинаниях она обязательно поддержит меня, как верная подруга. Она разделит со мной и радости, и горести, поможет перенести любые трудности, и если она будет рядом, я уже ничего и никого не испугаюсь. Я уже собирался начать подготовку к свадьбе, тем более я знал, что Алис не будет против, он всегда говорил, что он желает своей любимой племяннице счастья. Но, увы, она отвергла меня. ― Прости! ― пряча взгляд, говорила мне Орбод. ― Прости меня, Гурд, умоляю! Пойми, я люблю тебя. Но только как сестра! Я не смогу стать тебе верной подругой! Через месяц после этого разговора она вышла замуж за какого-то своего старого друга детства, и который тоже приехал в город специально, чтобы найти ее. С той поры я опасался безоглядно бросаться, так сказать, в пучину чувств, сразу открывать свое сердце. Кроме того, я думал, что больше ни одна женщина не сможет покорить меня, стать настолько близкой, не будет значить для меня и половину того, что значила Орбод. И вот теперь, спустя столько лет, я понял, что был не прав, и в делах сердечных никогда и ничего невозможно предсказать заранее. Я понимал, что это форменное безумие, но я ничего не мог с собой поделать: мне достаточно было просто видеть госпожу Серпент, и я уже был на седьмом небе от счастья. А если она сама вдруг бросала взгляд в мою сторону, у меня будто крылья за спиной вырастали. Кто бы мне сказал тогда, много лет тому назад, что, пережив все, что мне пришлось пережить, без малого в сорок лет я, словно мальчишка, влюблюсь мало того, что в женщину старше себя, но и в единственную дочь моего врага! Словно дешевый бульварный роман… Впрочем, какая теперь разница? Ведь мы оба давно уже не те, кем были раньше. Я не знал, что она чувствует. И чувствует ли она вообще хоть что-нибудь по отношению ко мне. Но я и не хотел это узнавать, мне было все равно, а самое главное, я… боялся услышать ответ. Мне достаточно было просто видеть ее каждый день, говорить с ней, взять за руку, помогая сесть в экипаж. И я совершенно не желал думать о том, сколько времени это будет продолжаться. Кажется, впервые в жизни мне достаточно было только дня сегодняшнего. ― Простите за нескромный вопрос, госпожа Серпент, ― спросил я однажды, когда мы шли с ней по саду ― но дело в том, что я просто не могу понять: вы, такая красивая, интересная женщина; почему вы не вышли замуж? Ведь любой мужчина, я уверен, стоило бы вам только пальцем шевельнуть, был бы у ваших ног. Извините, ― смешался я, ― если был бестактен. ― Да нет, ― она передернула плечами, ― не извиняйтесь. Я понимаю, это, скажем так, вызывает любопытство. Я не успела. ― Не успели? ― Да. Из-за известных вам событий. У меня был жених, наши родители обо всем договорились, мы стали бы, по их словам, прекрасной парой, ― усмехнулась она. ― И мы с ним, честно говоря, были совсем не против. Ну а потом ― вы знаете, что произошло, ― вздохнула она. ― Его… он умер? ― Не знаю. Вернее, не знала; теперь же, насколько мне стало известно, он жив. Но в те дни я понятия не имела, что с ним. Единственное, что я узнала доподлинно, это то, что он был арестован. На следующий же день после того, как… погиб мой отец. Я, видите ли, не желала отправляться следом, поэтому и поспешила уехать. Так я оказалась здесь. Потом родился Кайт. Ну и… дальше вы знаете. ― Вы так любили его? ― вырвалось у меня. Она долго молчала, потом, отвернувшись от меня, тихо проговорила: ― Мы росли вместе, и... он был мне дорог. Я готова была полюбить его еще сильнее. Если бы у нас было больше времени, возможно, я бы действительно стала для него по-настоящему близким человеком. Как и он для меня. Но, увы, я теперь уже этого никогда не узнаю, поэтому и говорить бессмысленно. ― Странно, ― отозвался я, ― никогда бы не подумал, что мы с вами настолько похожи. В свое время я тоже, в некотором роде, обжегся. И потом решил никого не пускать в свое сердце. До сегодняшнего дня, ― добавил я, отметив при этом, что голос предательски дрогнул. ― Пока не узнал вас, госпожа Серпент, ― я взял ее за руку и взглянул в ее бездонные черные глаза, чувствуя, что сердце забилось так часто, будто готово было сию же минуту выскочить из груди. Она ничего не ответила, просто стояла и смотрела на меня, улыбаясь одними уголками губ, и я улыбался ей в ответ, как ребенок, которому на рождество пообещали вожделенный подарок. Она не отдернула, не убрала руку, а значит… мне казалось, я могу надеяться! А через два дня мне попалась на глаза та газета. Мы шли с Кайтом во двор, нужно было заняться экипажем одного из постояльцев, и обсуждали подготовку к его скорой свадьбе с Доу. Я взял газету со столика машинально, пролистал, уже намереваясь отложить в сторону, как вдруг увидел тот заголовок. Выходит, этот мерзавец Ротаткид добился своего! А это значит, он ради своих целей и амбиций разрушит все, что мы годами создавали ценой неимоверных усилий, потом и кровью, ценой жизней стольких наших сторонников! Он толкает страну в пропасть только потому, что ему это выгодно! Чем он отличается в таком случае от того же Топседа Седьмого и всех его приспешников? Ими двигала та же цель: жажда наживы. Я не могу, не должен и попросту не имею права сидеть сложа руки! Я должен действовать. Ротаткид не мог всех подчинить себе и запугать, должны еще остаться честные, смелые и благородные люди, и я обязан воссоединиться с ними! И все вместе мы сможем предотвратить трагедию. Я поднялся к госпоже Серпент, зная, что это будет очень тяжелый разговор. ― Мне, ― я старался не смотреть на нее, ― очень нужны деньги, госпожа Серпент. Не могли бы вы заплатить мне причитающееся жалованье как можно скорее? ― Что-то случилось, господин Гурд? ― повернулась она ко мне. ― Я… должен срочно уехать, ― старательно изучая рисунок на паркете, ответил я. ― Куда? ― удивленно приподняла брови госпожа Серпент. ― Домой, ― я, наконец, нашел в себе силы посмотреть ей в глаза. ― Вы твердо решили? ― тихо спросила она у меня, когда я рассказал ей обо всем. Я кивнул. ― Зачем? ― она резко повернулась и подошла ко мне вплотную. ― Зачем вам это? Вы так торопитесь умереть? Вам настолько надоела собственная жизнь? Или, ― не совладав с собой, выкрикнула она, ― у вас их несколько, и потерять одну вам не жалко? ― Послушайте, ― я попытался взять ее за руки, но она резко отдернула их, ― я могу все объяснить! Я знаю, что это опасно, это может стоить мне жизни, но я не могу поступить иначе! Я не могу допустить, чтобы там все рухнуло окончательно! ― Там, ― воскликнула она, ― если вы до сих пор не поняли, давно уже все рухнуло. И там для вас больше ничего нет, поймите! Вас ничего там не держит, и вы им ничего не должны! Один раз они уже попытались вас уничтожить, и стоит вам только ступить на землю, они доведут дело до конца, неужели вы настолько слепы? Вы поступаете попросту глупо! Как можно самому идти в пасть к дикому зверю? ― Я понимаю, ― согласился я, ― понимаю, что рискую. Но и вы, госпожа Серпент, попытайтесь понять: если я ничего не сделаю, я не смогу жить. Не смогу считать себя достойным человеком! Получится, я предал их всех: Алиса, остальных, кто сложил голову в этой борьбе! И выходит, они, наши враги, победили. Я не могу, попросту не могу этого допустить! ― Даже ценой мира и благополучия, которые вы могли бы обрести здесь? ― тихо спросила она. Я молчал. ― Что ж, ― усмехнулась госпожа Серпент, ― раз так, то не о чем и говорить. Ступайте к Доу, она выдаст вам все, что причитается. Она отвернулась, ясно давая понять, что разговор окончен. Я вздохнул и побрел искать Доу. Вечером, уложив полученные деньги и свои немногочисленные пожитки в саквояж, я вышел на крыльцо подышать свежим воздухом и окончательно все обдумать. Госпожа Серпент вышла следом и, кутаясь в шаль, несмотря на то, что вечер выдался довольно теплым, встала рядом. ― Простите меня, ― не глядя на нее, сказал я. ― За что? ― так же глядя куда-то вдаль, отозвалась она. ― За то, что я… возможно, причинил вам боль. Поверьте, этого я хотел меньше всего на свете. ― Что вы собираетесь делать? ― спросила она вдруг. ― Думаю, что несмотря ни на что, не останусь один. Я постараюсь найти соратников, тех, кто еще остался верен Алису, не может же быть так, что этот мерзавец Ротаткид всех уничтожил или запугал! И если мы будем вместе, то сможем придумать, как нам избавиться от этого подлеца. ― Да, ― вздохнула она, ― ничего не меняется! ― Простите? ― Я говорю, ― усмехнулась она, ― что опять все та же комедия: те же сцены и почти те же реплики. Только актеры в очередной раз сменились, и декорации другие. Устранить одного, чтобы на смену ему пришел другой, и вот тогда-то наступит мир и процветание! ― Я действительно хочу этого, сударыня! Не для себя одного. ― Да, ― согласилась она, ― верно. Но все-таки… а как же вы? Ведь вам не может быть настолько безразлично собственное счастье. ― Я буду счастлив, сударыня, ― воскликнул я, ― зная, что у меня получилось, что я не дал погибнуть делу, за которое отдал жизнь мой друг. Если буду видеть, что у людей мирная и спокойная жизнь. Это принесет мне счастье! ― В таком случае, ― она повернулась ко мне, ― постарайтесь хотя бы остаться в живых. И довести это дело до конца. Чтобы уж не совсем напрасными были все ваши жертвы! ― Попросите меня остаться! ― внезапно вырвалось у меня. Она отрицательно покачала головой. ― Нет, господин Гурд, я не стану этого делать. Потому что вы потом никогда не сможете простить меня. Да и себя тоже. Я молча отпустил голову; она была права, как бы больно мне от этого не было. ― Тогда, ― по-прежнему не поднимая взгляд, попросил я, прекрасно понимая, что это еще более безумная мысль, ― вы можете… поехать со мной? Или лучше потом, когда все будет позади, вы сможете вернуться. Вас никто не посмеет тронуть! ― я поднял, наконец, на нее взгляд и крепко сжал ее руку. ― Нет, ― грустно улыбнулась госпожа Серпент. ― Да вы же и сами это прекрасно понимаете. Я… как и вы, долго боялась и не хотела никого впускать к себе в сердце. Не хочу и сейчас. Даже вас. Простите! А что до всего остального, то я никогда не смогу туда вернуться: там давно уже ничего моего не осталось. Возможно, я по-прежнему все та же эгоистка, какой была когда-то. Да, наверное, в те, прежние, времена там было очень много боли, лжи и несправедливости, которых я не замечала. Просто потому, что меня очень хорошо сумели оградить от них. Возможно, я просто не умею любить всех, мне это не по силам, а только лишь тех, кто находится рядом со мной. Но я оплакивала не страну, где все держалось на лжи, нет! Я оплакивала всего лишь свою прежнюю, счастливую жизнь: мой дом с моим садом и моими розами, мою портретную галерею, где девочкой я так любила играть, прогулки в горах, званые вечера в столице; мою семью, знакомых и друзей… Отца. Потому что для меня он был и остается только лишь моим отцом! Главным человеком в моей жизни, который, я знаю, любил меня всем сердцем. И поэтому мне все равно, какие ошибки он совершал, и кем его считали все остальные! Может быть, может быть это неправильно, не знаю, но я ничего не могу с собой поделать. Я молчал, а она все говорила и говорила, и ее глаза в свете заходящего солнца блестели все ярче от непролитых слез. ― А сейчас у меня есть то, что я сумела с таким трудом себе вернуть: эта земля, приютившая меня, мой дом, сад, моя гостиница, могилы дорогих мне людей, которые поддержали меня в минуты отчаяния; Доу, которая давно уже стала мне как дочь. Мой сын. Главный человек в моей жизни, ради которого я пойду на все, тот, за кого я умру, не задумываясь, если потребуется. И я счастлива, потому что все это у меня есть, и потому я никогда не смогу от всего этого отказаться. Даже ради вас, даже если бы я вдруг и позволила себе впустить вас в свое сердце слишком… далеко. Простите меня еще раз, господин Гурд, но, увы, я не тот человек, который вам нужен. Я не гожусь на роль боевой подруги и верной соратницы. ― Вы не правы в одном, ― отозвался я, ― у вас большое сердце, госпожа Серпент, вы умеете любить! Просто… в остальном я соглашусь с вами, наверное, мы принадлежим к разными мирам. И, увы, не сможем соединить их. Она молчала, и я тоже не знал, что ответить, поэтому продолжал просто смотреть на нее, держать за руку, мне хотелось наглядеться на нее так, чтобы потом до конца дней мне хватило воспоминаний. Я хотел навсегда запечатлеть ее облик в своей памяти, чтобы не забыть потом ее глаза под густыми длинными ресницами; не забыть, как она улыбалась, плотно сжимая губы, чуть щурясь при этом. Хотел помнить каждую морщинку в уголках глаз, ее густые, цвета воронова крыла волосы с двумя серебряными прядями у висков… ― Я всегда буду помнить вас… Анидаг! ― она чуть вздрогнула: раньше я никогда еще не называл ее прежним именем. ― Поверьте, даже если захочу ― не забуду. Она чуть улыбнулась и мягко высвободила свою руку из моей. ― Позвольте мне, ― прошептал я, ― в первый и последний раз… Она по-прежнему упрямо молчала, и я, осмелев, подошел еще ближе и прикоснулся губами к ее губам. Она не отстранилась, но и не ответила на мой поцелуй… Утром я, простившись со всеми, сел в экипаж и отправился в порт, где через два дня сел на корабль, который понес меня обратно к родным берегам. Перед самым отъездом я еще раз зашел к ней, хотел попрощаться с наедине. ― Примите от меня еще вот этот небольшой подарок, ― госпожа Серпент протянула мне золотой перстень с печаткой. ― Это же… ваше фамильное, ― догадался я. ― Это слишком дорогой подарок! ― Прошу вас, господин Гурд, не обижайте меня! ― ответила она. ― Если хотите сохранить память обо мне… о нас, то примите его. В конце концов, если вдруг сильно будете нуждаться в деньгах, сможете его заложить. Он, уверяю вас, стоит недешево. Будем считать, ― улыбнулась она, ― что это вам взамен тех часов, что вы отдали мне в первый день вашего пребывания здесь. ― Спасибо вам! ― сказал я, стараясь изо всех сил не показать, насколько тяжело мне давалось прощание. Я стою на палубе корабля, глядя в туманную даль и вдруг чувствую, как бешено застучало сердце: наконец на горизонте показались очертания берега. Через несколько часов, когда я вновь ступаю на родную землю, то все пережитое, с одной стороны, мне кажется сном, а с другой, меня гложет какая-то непонятная тоска. Но я понимаю, что сейчас совсем не время предаваться грустным воспоминаниям. Глубоко вздохнув, я подхватываю свой нехитрый и нетяжелый багаж и иду, как и всегда, вперед. У меня очень много дел. Через несколько недель мне удается, наконец, списаться с двумя бывшими ближайшими советниками Алиса, которые сейчас, как я и предвидел, оказались не у дел, но не опустили руки, надеясь на лучшее. Обрадованный, я собираюсь и еду в столицу, мне нужно как можно быстрее встретиться с ними: война уже объявлена, как я узнал из газет и из услышанных случайно разговоров в трактирах. На северной границе уже идут бои, и мы терпим поражение. Я вновь передвигаюсь в основном только по ночам, стараясь поменьше останавливаться на постоялых дворах и в трактирах. Конечно, полгода — это довольно большой срок, чтобы меня сочли мертвым и прекратили поиски, но лучше не рисковать. Через пару дней я понимаю, что цель близка, до столицы всего несколько часов пути: я уже на Зеркальных Болотах. Я вспоминаю вдруг доброго сторожа, который помог мне, и ноги сами несут меня в парк бывшего поместья министра Абажа. Большой дом на холме пуст, ни одно окно не светится, в сторожке же заметен еле теплящийся огонек. Как и полгода назад, я поднимаюсь на крыльцо, хочу постучать, но вижу, что дверь приоткрыта. ― Тут есть кто-нибудь? ― кричу я. ― Войдите! ― отзываются изнутри. Я вхожу в полутемную переднюю и оглядываюсь: повсюду разбросаны вещи, мебель передвинута, ― следы спешки и скорых сборов. Мне не хочется думать, что, возможно, тут был обыск. ― Вы же дали срок до утра! ― возмущенно восклицает сторож, выходя в переднюю с лампой в руке. ― Снова вы?! ― удивленно спрашивает он. ― Да, ― говорю я, ― вот… зашел проведать и поблагодарить вас за помощь. ― Не стоит благодарности! ― сухо отзывается сторож. ― Простите, но у меня мало времени. ― Что произошло? ― А то вы не знаете! ― пожимает он плечами. ― В стране военное положение, приют вывезли куда-то на юг, здесь, скорее всего, размесят госпиталь для командования, ну а меня гонят взашей. Велено в двадцать четыре часа освободить дом. И кого волнует, куда мне теперь деваться? ― добавляет он, взъерошив себе волосы. ― Вам совсем некуда… ― я не договариваю, потому что замираю вдруг, будто громом пораженный. То, как он сейчас провел рукой по волосам, как он смотрит на меня, чуть склонив голову набок, тембр голоса, интонации, та же ямочка на подбородке… Это просто невероятно, но сейчас он так похож… на Кайта! Я не понял сразу, поскольку внешнего-то сходства на первый взгляд не слишком много. Кайт выше ростом и вообще целиком и полностью пошел в мать. Кроме того, я уже почти и не вспоминал тогда об этом человеке, а вот теперь бросилось в глаза. И внезапно мне все становится понятно, словно сложились воедино части хитроумной головоломки. «У меня был жених… Наши родители обо всем договорились… Мы знали друг друга с детства… Его арестовали… Я была вынуждена уехать… Недавно я узнала, что он жив», ― все, что говорила мне госпожа Серпент. Ну, конечно! Они жили практически по соседству, их отцы были двумя самыми важными людьми в королевстве, пожалуй, даже богаче и могущественней самого короля. Как же я не догадался сразу! ― Что с вами, сударь? ― спрашивает он, заметив мое изумление. ― Скажите, ― отвечаю я вопросом на вопрос, ― у вас была невеста? Он молча смотрит на меня, не мигая, широко распахнув глаза. ― Понимаю, вам этот вопрос кажется странным, ― говорю я, ― но все же, ответьте! ― Не знаю, ― глухо отзывается он, ― зачем вам это нужно, но… да. Была. ― Дочь покойного министра Нушрока? ― уточняю я. ― Анидаг, ― кивнув, еле слышно шепчет он и отворачивается к окну. ― И вы не знаете, что с ней стало? ― тихо спрашиваю я, тщетно стараясь выровнять дыхание и унять бешено колотящееся сердце. ― Она погибла, ― так же еле слышно отвечает он. ― Ее… я отвез ее, как мне казалось, в безопасное место. Тогда здесь творилось черт знает, что. А когда я за ней вернулся, то… ее убили. А тело сбросили в реку. Мы так и не нашли его. Я улыбаюсь, хотя на самом деле, если говорить начистоту, мне хочется одновременно и смеяться, и рыдать, достаю из кармана подарок госпожи Серпент и протягиваю сторожу. ― Вот, сударь, возьмите. ― Что это? ― недоуменно спрашивает сторож. Он берет у меня перстень, подносит к свету, рассматривает его, и вдруг я замечаю, как у него задрожали руки. ― Откуда? ― выдыхает он. ― Мне его отдала сама хозяйка, ― тихо отвечаю я. ― Я вижу, вы узнали его, так же, как она узнала ваши часы. ― Да, ― говорит сторож. ― Герб… Никаких сомнений. Неужели, ― хрипло произносит он, ― она жива? Жива?! Он смотрит на меня словно приговоренный к смертной казни, которому в последний момент объявили о помиловании. ― Страна Теплых Морей, ― говорю я и называю небольшой город в одной из ее провинций, куда меня полгода назад чудом забросила судьба, ― гостиница «Белая Роза». Думаю, теперь вам есть, куда идти, сударь. Он, не в силах справиться с нахлынувшими эмоциями, только кивает головой, закрыв ладонями лицо. Я же поворачиваюсь к нему спиной и направляюсь к двери. ― Спасибо! ― слышу я вслед. ― Постарайтесь сделать ее счастливой! ― добавляю я, обернувшись через плечо и, не дождавшись ответа, быстро выхожу на улицу.