Мертвый мир — Живые люди

      Светлый дом, сделанный по последнему слову моды, всегда был немного печальным — его прямоугольные окна походили на глаза с тоскливым взглядом. Светились эти глаза, разве что, ночью, если мать не спала. А не спала она теперь часто...       Дом этот у рельсов действительно был светлым: молочный фасад, белые обои и кремовая мебель. Здесь теперь не терпели темных оттенков. Небольшой балкон второго этажа глядел на железную дорогу. Казалось, ходили по ней только поезда, наполненные отчаявшимися и сломанными людьми. Людьми без цели, которые покупали билет в одну сторону.       Я часто смотрел на проносящиеся вагоны, которые цепляли и меня, зовя следом. Я ловил лица незнакомцев, тут же их забывая, и думал о том, что они, пролетающие мимо, скорее всего, даже не замечали меня. Но у каждого, я уверен, была своя история: печальная или веселая, трогательная или обыкновенная. Рассказ каждого был книгой его жизни, еще не законченной. А у меня... У меня имелось две такие книги: одна сгорела, а другая только начала заполняться. Наверное, из-за того, что повествование в ней началось неожиданно, не с самого начала, она и была обречена стать неудачной.       Немного позже я тоже начал ездить на поездах, тех самых, за которыми наблюдал раньше, — я поступил в университет.       Почему ездил — не знаю. Зачем поступал — не имею понятия. Отчего продолжаю бороться — загадка. Что заставляет верить во что-то светлое — не понимаю. У меня не находилось ответов на все эти вопросы, и я чувствовал, что заблудился в четырех стенах собственной черепной коробки, где, однако, всё было покрыто зеркалами. Я заблудился в зеркальном лабиринте, остался наедине с двойниками, которые окружали и путали, шептали странные вещи. Я знал лишь одно: мой злейший враг — я сам.       Документы в приемную я подавал неохотно (помню до сих пор). В то время я вообще делал всё, не задумываясь о причинах и последствиях. Было забавно наблюдать за ребятами, что тряслись в коридоре и на вступительных экзаменах. Жаль было смотреть на них, разочарованных и поникших, получивших отказ. Когда пришло уведомление о зачислении, я, наверное, впервые задумался обо всём этом, отбирая у матери очередную бутылку.       Сейчас я думаю, что врачебный халат, скорее всего, был важнейшим фактором, заставившим меня пойти в медицину: он был белым, а темные цвета я не любил; оттенки красного же вовсе ненавидел. Хотя, пожалуй, была и другая причина в карьере врача: отец как-то сказал, что докторов уважают, что он сам уважает их.       Когда начал ездить на поездах (время всегда было ранее, сумрачное небо убаюкивало), я понял, что просто оказался с другой стороны решетки. Я остался тем же наблюдателем, но сменившим позицию: раньше следил за вагонами, а теперь — за мелькающими за окном домами, дорогами и утёсами. Дома всегда были разными, как и их хозяева – всё с теми же книгами жизни.       Ничего не изменилось, только я сменил место.       В наш светлый дом у железной дороги мы заселились какой-то сырой осенью (ноги тогда промокли, а в легких поселилась мокрота). Мы перебрались сюда, ближе к станции, когда старое жилье сгорело, выгорело дотла, оставляя после лишь пепел. Языки пламени жадно проглатывали доски, хрустели стеклами окон. Они страстно облизывали металлические детали, гнули и плавили их. Огонь резвился, медленно уничтожая старую книгу моей жизни, — пламени было плевать на мои чувства. В тот день оно объелось, забрав всё.

***

      В окно заглядывало обычное утро, разве что, более серое. Оно было знакомо холодным и промозглым, по-осеннему слезливым. Впрочем, несмотря на исключительную пасмурность, небо не рыдало этим утром. Только тучи собирались в стайки, подгоняемые колючим ветром.       —Мама сказала просыпаться, приятель, — назойливый голос оповестил о часах.       Я хотел было отмахнуться от слов отца, опершегося о дверной косяк, однако сил не было и для этого – вялость победила. Глаза никак не желали открываться.       —Давай, а то нам обоим влетит, — зевнул он. Половицы в коридоре сонно заскрипели.       —Встаю. — Собственный голос походил на крысиный писк, и я уже жалел, что пол ночи просидел в телефоне.       Отец, вероятно, успел вернуться с ночной смены (шаги его были тяжелыми — вина увесистых берцев), и он как никто понимал моё желание остаться в постели на ближайшие двенадцать часов. Я только отбросил одеяло, когда знакомые бряцающие шаги вернулись к двери в мою комнату.       —Знаю я эту уловку... — матрас совсем рядом прогнулся. — Поднимайся – тебе пора в школу.       —Погода просто жесть, — протянул или провыл я, когда ветер вперемешку с листьями ударился в окно. Колени неожиданно дернулись к животу, заставляя спрятать лодыжки под одеялом. — Может, нет?       —Не нужно было всю ночь сидеть в телефоне. — Он только кивнул на мобильный под подушкой. — Каждый сам расставляет приоритеты. Ты свой выбрал.       —Пап... — недовольство вырвалось само, стоило отцу окончательно стащить одеяло, отбрасывая его на кучу картонных коробок, в которых хранился всякий хлам. Мама постоянно просила убрать его хотя бы на чердак (выбросить я отказывался), но я никогда этого не делал.       —С кем хоть переписывался?       —Ни с кем! — выхватывая телефон из рук родителя, я подскочил на ноги. Сон как рукой сняло, а отец только лукаво усмехнулся, давая понять, что я прокололся. — Девчонка, значит.       Мама любила коллекционировать разные милые безделушки, а потому холодильник прятался за магнитами, стены у лестницы обвешивались крохотными картинками в аккуратных рамках (не знаю, где она находила такие), да и множество подушек ручной работы загромождали диван и кресла. Мама суетилась на кухне, успевая включить кофеварку, намазать хлеб и воскликнуть что-то на новостной эфир.       —Привет, мам.       Она только всплеснула руками, указывая на часы, а после наскоро закинула на тарелку бекон с яйцом и бобы. Она свято верила в правильное питание и заставляла нас с отцом жевать траву вдобавок к нормальной еде.       —Папа не будет завтракать?       —Он, наверное, уже спит, — отмахнулся я, указывая на лестницу. Прогноз погоды заставил в который раз поежиться и подумать о зонте.       —Значит, оставлю на столе.       Многие говорили, что я пошел в мать. Не характером, конечно (она была такой суетливой и ответственной!), но внешне. Родственники указывали на схожие черты лица и глаза, но больше всего их волновали темные волосы. Дед говорил, что это — цвет благородный. Отец же усмехался, веселясь с того, как родственники умудряются расхваливать свои гены, называя обычный каштан шведским шоколадом.       —Возьмешь с собой чай или сэндвич? — выглядывая из кухни, отозвалась мама, уже держа в куках бумажный пакет. — Или лучше дать денег на столовую?       — Всё в порядке, — убедил я, — у меня остались карманные деньги.       —Это не то, — она только отмахнулась.       Отказывать маме не хотелось, потому что она была ужасно обидчивой и многие вещи трактовала не так, как остальные. Ее пугал момент будущего, когда она поймет, что я стал достаточно самостоятельным. Мама всегда плакала (то ли от счастья, то ли еще отчего), когда отец ненароком заговаривал о том, что однажды я перееду в свой собственный дом. Если бы ей дали шанс и одно-единственное желание, она бы точно загадала, чтобы я остался ребенком.       —Не забудь зонт, — радостная, что удалось засунуть в рюкзак и еду, напомнила мать.       —Возвращайся в дом! — Ветер свистел в ушах, давая понять, что в такую погоду зонт бесполезен, – только больше мороки. — Мама, возвращайся! Погода ужасная!       Она была непрошибаемой и стояла на крыльце до тех пор, пока я не завернул за угол соседней улицы. Потому я почти бежал в сторону остановки автобуса — не хотелось, однако, чтобы мать слегла от простуды. Она всё же была святым человеком.       "Джеймс, ты где?" — зазвенел телефон в кармане, оповещая о сообщении от Сьюзен. Именно с ней мы переписывались пол ночи, и именно о ней я не был готов рассказывать отцу или кому-нибудь еще.       "Автобус уже приехал".       "Я подхожу".

***

      Этот год старшей школы был последним для Джеймса, впрочем, как и для других выпускников, должных определиться с будущим в кратчайшие сроки. Габлер любил узнавать новое, но он терпеть не мог скучных занятий, веря, что напрасно протирает штаны на стуле. Ему куда роднее были библиотеки и их исключительная тишина, чем монотонное вещание учителя у доски.       Джеймс не был популярным парнем, но у него был круг знакомых, кому он мог доверять. Самым, пожалуй, близким другом Габлер считал Дэвида, и последний был исключением из правил. Потому что прежде Джеймс никогда не подпускал к себе задир. А Дэвид был задирой, даже, пожалуй, королем всех задир. Недавно в круг знакомый Габлера вошла и Сьюзен — миловидная кудрявая девушка с пухлыми коралловыми губками, но до ужаса хитрыми кошачьими глазами.       Габлер не любил школьной скуки и правил, но именно последний год Джеймс был готов проклясть: везде и по всюду мелькал единственный вопрос. Все, словно сойдя с ума, спрашивали: "Куда собираешься поступать?" Даже Дэвид, давно забивший на учебу, вспоминал о колледжах, решая, где самый низкий балл. Без диплома не хотел остаться даже он.       То ли Джеймс относился к этому вопросу не так, как другие, то ли парень наделял его скрытым смыслом. Для Габлера выбор профессии всегда равнялся выбору будущего, и после, дав ответ, ничего бы нельзя было исправить. А потому, стоило кому-либо спросить "ты выбрал университет, чувак?", Джеймс пожимал плечами. Хотя на самом деле он мечтал послать любопытного ко всем чертям.       Дождь, о котором предупреждал прогноз, барабанил в стекла, и эта обыденная картина казалась парню куда более живой и интересной, чем хруст мела в руках учителя. Математик уверенно выписывал формулы на доске, веря, что хоть кто-то относится с уважением к его предмету. Это был низкорослый мужчина, отдающий уважение костюмам в полоску. Забавные же усики под носом делали его еще более похожим на человека их прошлой эпохи – когда в моде были фраки и котелки. Возможно, ему бы пошла трость с искусной рукоятью.       —Эй, что случилось? — Сьюзен на соседнем ряду отвлекала Габлера от окна, изредка поглядывая за учителем. Девушке не хотелось отвечать на его штрафные вопросы на экзамене. — Ты весь день сам не свой.       —Погода плохая, — уклончиво ответил Джеймс, надеясь, что эти слова насытят девушку. Впрочем, та была любопытной, а потому бросила в сторону шатена скомканную бумагу. Так Сьюзен говорила, что не отстанет. — Всё в порядке, — упорно отнекивался Габлер.       —Я вам не мешаю? — вмешался учитель математики, вынуждая выпрямиться в спине и отвлечься от увлекательных перешёптываний. — Спасибо, молодые люди.       —Что там? — одернул Сьюзен, убедившись, что учитель успокоился и вернулся к своим формулам, Дэвид. — Малыш Джеймс снова грустит? — парень только брызнул смехом, замечая злость и недовольство на лице Габлера. — Ладно, я знаю, что развеселит тебя, приятель. Встретимся у женского туалета после этого урока.       —Габлер! — стук мела, оставившего жирную точку на доске, вынудил дернуться. Учитель медленно, только нагнетая, обернулся к классу. Вздохнув, словно заставляя себя успокоиться, мужчина в костюме выдохнул. — Итак, Джеймс, ответьте мне, что такое многогранник? Поднимитесь же с места!       —Это геометрическое тело, — словно впервые пробуя словосочетание на вкус, отозвался парень. Данный ответ учителя не удовлетворил.       —Полный ответ, пожалуйста, — настоял мужчина,у же подходя к журналу.       —Имеет вершины и стороны, — зашипела Сьзен, признавая, что в данной ситуации есть и часть ее вины. Дэвид же притворился слепым, глухим и немым, что-то черкая в толстой тетради, сгодившейся для всех предметов.       —Многогранник – это геометрическое тело со сторонами и вершинами, — выпалил Джеймс, кажется, побледнев. Ему совершенно не хотелось словить дерьмовую отметку из-за какой-то ерунды, особенно в начале учебного года.       Смерив Габлера внимательным взглядом, учитель все же принял ответ, возвращаясь к доске. Больше Джеймс не отзывался на шёпот знакомых, прекрасно понимая, что следующее замечание отразится в журнале.

***

      —Итак, ты что-нибудь видел? — почти нависал тучный мужчина с залысиной над учащимся. Этим краснощеким и круглолицым мужчиной был директор школы, которого вынудили отвлечься от каких-то бумаг и печатей крики в коридоре. Пыхтя, директор разогнал школьников, но любопытные вскоре вернулись к туалету недалеко от кабинета главы. — Кто это сделал? Кто занес в женский туалет змею?       — Я никого не видел, сэр, — отмахнулся Джеймс, все же невольно втягивая шею в плечи. Находиться с пыхтящим от гнева директором так близко было неуютно, потому что его мелкие черные и злые глазки видели людей насквозь. — Я был занят своими делами.       —Какими делами? — напрягаясь от раздражения, почти процедил сквозь зубы мужчина. Стоило парню пожать плечами, как директор взорвался, размахивая руками. — Ты, Габлер, мне лапшу не вешай! Ваш класс – класс идиотов! Столько проблем школе еще никто не доставлял! Думаешь,я не знаю, что это твой дружок Дэвид?! Где этот мелкий засранец? А вы? — рыча, крикнул мужчина. — Живо по классам!       Толпа только отшагнула на пару шагов, после вновь возвращаясь на точку наблюдения. Камеры уже снимали разъяренного мужчину и парня, пытавшегося улизнуть куда-нибудь в сторону.       —Господин Блэк, — окликнул женский голос дрожащего от гнева директора, что брызгал слюной, — прошу вас, успокойтесь.       Миссис Смит была ученой женщиной и, как и многие дамы, знала, как управлять мужчинами. Хватило легкого прикосновения к плечу, чтобы директор замолчал, хлопая глазами, как преданный пес. Мистер Блэк почти заглядывал в рот психологу школы, проглатывая каждое слово. Казалось, он даже шевелит губами в такт женщине.       —Не стоит тратить свои нервы, — убеждала миссис Смит, — дети всего лишь пошутили. Уверена, у вас есть дела, которые не требуют отлагательств.       —Да, да, — закивал директор. Он хотел было забрать с собой и Габлера, решая, что разговор еще не закончен, но школьный психолог решила и эту проблему.       —Могу я забрать Джеймса на консультацию? На прошлой неделе их класс проходил обязательный тест, касающийся выбора университета, и у меня есть к Джеймсу некоторые вопросы. Вы позволите, господин Блэк?       Отказать такой женщине директор бы просто не смог.

***

      В данной анкете собраны стандартные вопросы, которые помогут определить готовность ученика к поступлению. Отвечайте честно. Прежде чем ответить на вопрос, подумайте. Не спешите — отведенного времени достаточно, чтобы всё обдумать.       "Ваше имя: Джеймс Габлер"       "Ваш возраст: 17 "       "Какие предметы привлекают вас больше: точные науки или языки? — точные науки"       "Какой предмет вызывает наибольшие затруднения? — математика"       "Вам нравится работать в коллективе или в одиночестве? — одному"       "Вы легко раздражаетесь? — нет"       "Легко просыпаетесь по утрам? — нет"       "Вызывает ли у вас панику общение с новым человеком? — нет"       Вы охотно идете на контакт? Почему? — нет. пропуск "       "Вы уже выбрали университет\колледж? Какой? — пропуск"       "Если не выбрали, то почему? — пропуск"       "Ваши родители согласны с вашим выбором? — пропуск"       "Вопросы данной анкеты вызывают у вас затруднения? — да"

***

      —Почему ты ответил не на все вопросы? — миссис Смит, нацев очки в тонкой оправе, внимательно пробежалась взглядом. Пододвинув анкету к парню, она смерила его внимательным взглядом. — Если быть точнее, ты не ответил на основные вопросы.       —Эта анкета вызвала у меня затруднения. — Габлер явно не хотел находиться здесь и говорить на подобную тему. Вид парня был отстраненным, и он держал рюкзак на коленях, словно скоро собирался уйти.       На недавний ответ психолог только кивнула, давая понять, что последняя строка анкеты разъяснила ей этот момент.       —Какие затруднения?       Кабинет миссис Смит выглядел не так, как должен был выглядеть кабинет школьного психолога. Это место больше походило на архив или чердак, куда мать Джеймса постоянно просила сына перенести коробки с хламом из комнаты. Здесь были странные бронзовые статуи, масштабные макеты парусников и огромное множество литературы. Только стол миссис Смит был свободен от вещей: одинокая подставка для карандашей и лампа привлекали взгляд. Атмосфера и обстановка напрягали, заставляя Габлера чувствовать себя как на иголках.       Вероятно, женщина поняла, что ответа на вопрос не дождется, и перешла к следующему моменту, который беспокоил ее:       —Ты говорил с родителями о выборе заведения для дальнейшего обучения?       —Да, — признался Джеймс. Миссис Смит ждала подробностей, но парень был упрям. — Говорил.       —На чем вы сошлись? — подтолкнула к ответу женщина.       —На том, что я еще не готов делать выбор.       —Почему ты не готов?       Джеймс молчал.       —Какие были варианты дальнейшего обучения? Университет или колледж? Специальность? — подливала масла в огонь психолог.       Руки парня вспотели, нервно дергая замок на молнии. Взгляд, обычно спокойный, замельтешил, бегая по вишневой столешнице, а колени дрогнули. Габлер хотел уйти. Он уже чувствовал, как скрипят челюсти. На подобный звук, не зная его источника, миссис Смит только огляделась по сторонам, после отмахиваясь от сомнительного скрипа.       —Джеймс? — настояла женщина.       "Вы очень плохой психолог", — хотел сказать парень, но сумел промолчать. Он только замычал на голос миссис Смит, давая понять, что всё еще случает ее, несмотря на то, что закрыл глаза. Так он, кажется, пытался успокоиться, вспоминал приятные моменты.       Тяжело вздохнув и наклоняясь ближе к столу, миссис Смит вдруг задала вопрос, которого Габлер точно не ожидал. Парень был возмущен этим вопросом!       —Джеймс, твои родители давят на тебя?       —Что вы несете?! — искренне удивился он, хватая сжимая подлокотники уютного стула. — Это же... бред какой-то!       Парень не мог поверить, что кому-то в голову пришла столь абсурдная мысль. Он вспоминал мать, суетящуюся и делающую всё и даже больше. Вспоминал отца, который всегда умел поддержать. Как эти люди, эти прекрасные люди, могли давить на своего сына?! Как кто-то мог об этом подумать?!       —Тогда, может, они безразличны?— шла по совсем неверной дороге миссис Смит, неправильно понимая возмущения Габлера. — Ты можешь мне сказать, это останется между нами.       —Да о чем вы говорите вообще? — выкрикнул наконец Джеймс, не сумев сдержаться.       Психолог была поражена подскочившем со стула учащимся. Она даже отпрянула, сталкиваясь со спинкой кресла. Помедлив, наблюдая за тяжелым дыханием, миссис Смит вернулась к самому началу, признавая, что запуталась:       —Тогда что вызвало у тебя затруднения в анкете?       —Затруднения? Вот что вас беспокоит... Не готовые в срок отчеты и бумажки! — вновь вспылил Джеймс. Ему было так обидно. Обидно до жжения в горле. — Затруднения, затруднения — конечно вызвало затруднения! Как можно так легко решать свою судьбу, ничего не взвесив?! Я так не могу! Меня раздражает, что даже школа лезет в мою жизнь, торопя и подгоняя! Я не хочу ошибиться и после работать как вы – не на своем месте!

***

      —Я не знаю, кем хочу быть. Что мне с этим делать? — с таким вопросом Джеймс обратился к отцу, вернувшемуся со свидания с директором школы. Миссис Смит была оскорблена, но, кажется, после чувствовала вину – женщина поняла, почему парень так разозлился на ее слова о безучастных родителях. Ей пришлось признать, что даже мистер Габлер был примером для подражания.       —Будущее – сложная штука, сынок, — признался мужчина, открывая банку пива. Та забавно и чуть возмущенно зашипела, плюясь пеной. — Ты сам должен с этим разобраться. Потому что слушать чьи-то советы – глупая затея. Никто не знает тебя лучше, чем ты сам. Хотя ты и можешь считать иначе.       —Я не понимаю себя, — замотал головой Джеймс, и стоило признать, что он впервые выглядел столь отчаивавшимся. Мистеру Габлеру пришлось согласиться, что для подобного разговора время было самое подходящее. К тому же, жены дома не было. Лишнее беспокойство ей было ни к чему.       —Вот что, парень, — вздохнув, мужчина сел за стол, — пока не разберешься в себе, никто не поможет. Я могу дать тебе кучу советов, и они окажутся для тебя дерьмовыми. Да, мы родня, но люди-то совершенно разные. Ты и я – мы думаем по-разному, видим вещи иначе, живем каждый по своим законам и представлениям. Все эти правила, что советы стариков всегда хороши, ложны. Да, иногда чужой опыт спасает, вытягивает и дыры, но ты должен знать, что каждый чужие советы перестраивает под себя. Это выходит неосознанно, потому что мы все, опять же, воспринимаем мир иначе. Я тебя уверяю.       Протягивая банку пива, одобрительно кивая, мужчина усмехнулся:       —Будем считать, что это газировка. Сегодня можно.       Джеймс всегда знал, что его отец человек непростой. Мистер Габлер не любил трепаться, но ко всем относился справедливо и дружелюбно. Он не позволял себе оттолкнуть нуждающегося, проигнорировать обратившегося. Даже если ему что-то не нравилось, он делал, потому что "забота о людях однажды спасет тебя". Казалось, отец Джеймса знал то, чего не знали остальные. Он завел много друзей, и эти связи в огне не сгорели.       —Может, будешь врачом? — неожиданно отозвался мужчина во время очередной рекламы на телевидении. Замечая удивленный взгляд сына, он объяснил: — Я когда-то тоже думал об этом, даже всерьез занялся биологией и химией, а у тебя с этими предметами проблем нет. Так миссис Смит сказала. Да, — протянул мужчина, — мог бы я сейчас лечить пациентов, но в последний момент сдался.       —Если не получилось у тебя, почему, думаешь, со мной будет иначе?       —Потому что дети должны быть лучше своих родителей.

***

      Дом на широкой улице полыхал. Пламя стреляло искрами в серое осеннее небо, и всё тонуло в красном, даже кровавом, огне. Звуки, сирены, голоса и крики — всё поглощал вакуум. Всё, кроме чувств, которые, натянув струны, лопнули, оставляя на сердце глубокие шрамы. Небо было серым, ужасно серым, и, скорее всего, так было из-за черного дыма, куполом застывшим над улицей. Я стоял на дороге, окаменев, и не понимал, почему небо не плачет, как плачу я или моя мать, стершая об асфальт колени. Она ползала по земле от боли, вся запачкалась в траве, и продолжала орать, срывая голос. Лицо раскраснелось, волосы выбились из аккуратной прически, и хрипы вырывались из горла. Но ее никто не мог успокоить. Это был самый страшный кошмар из всех, что могли присниться.       Когда автобус подъезжал к знакомой остановке, я удивился дыму на своей улице. Забеспокоился о соседях, которые, возможно, не имели страховки, и вспомнил, что видел бригаду пожарных из окна. Кто бы мог подумать, что направляются они в мой район... Шаг мой, стоило выйти из транспорта, стал нетерпеливым — очень хотелось узнать, кто был так неосторожен, чтобы дать огню разгуляться. Пламя, судя по следам дыма в небе, было огромным. Однако все глупые и наивные мысли разбились как стекло, стоило повернуть за угол, на родную улицу. Ноги перестали двигаться, когда я понял, что горит мой дом. Все надежды пропали, когда я увидел маму, рвущуюся к входной двери, но удерживаемую пожарными. Последние тушили уже не дом, но перекладины и балки — даже в сырую погоду гнездо вспыхнуло как спичка.       Мама этим утром ушла на работу раньше обычного, я, как назло, тоже не проспал. Только отец, вернувшийся с ночной смены, разогрел себе остывший завтрак и не выключил газ. И никто не проконтролировал действий уставшего мужчины, думавшего только об отдыхе. Невидимый яд скользил по полу, распространялся по комнатам. "Хватило одной искры", — так сказали в полиции. А я не мог отделать от кошмаров, в которых огонь, как ненасытная любовница, сдирает с отца одежду, а затем, как потрошитель, сжирает кожу. Я не мог спать.       В тот раз, у пепелища, увидев меня, мать прекратила кричать. Она обняла меня, поправляя юбку, и стояла рядом, дожидаясь того, чего нужно было ждать. Хотя оба мы не знали, на что надеемся, — в доме у нас никогда не было бункера или подвала, чтобы укрыться от всех проблем и бед. Мама была невероятно сильной, и мне было стыдно, что это она вынуждена сдерживать страдания, чтобы не дать мне сломаться. Когда прибыла скорая, никто не спросил об отце, оставшемся в огне. Все заботились о нас, но ни мне, ни матери помощь уже была не нужна. Вернее, нам требовалась помощь иного рода. И ее бы никто не сумел оказать.       В тот день... и каждый день после пожара я точно чувствовал и знал, что стал одиноким. Я ощущал, что мы с матерью остались друг у друга, что мы были смыслом своего же существования. Мы вместе смотрели на пепел, и я понял, как сильно боюсь огня. Я проклял Прометея за его открытие, за его жертву.       —Теперь мы одни, — прижимая мою голову к своей груди, поглаживая по волосам, призналась мама. И мне стоило заметить, что она отчаянно цепляется за соломину, чтобы не утонуть в темноте. Я должен был заметить, что в ней начались необратимые изменения. Но я был слишком поглощен страхом огня.       Я стал мужчиной, изменился после того, что произошло с отцом. И мама тоже стала другой. И всё по моей вине. Из-за невнимательности.

***

      Похороны прошли быстро, как и траур друзей отца. Гроб был закрыт, чтобы не пугать присутствующих, и мама, подавая пример всем вдовам, благодарно кивала головой на слова сочувствия. Однако я, да и все вокруг, наверное, видел, что действия ее были монотонными, рефлекторными (будто все жены знают, как вести себя при смерти мужа).       На кладбище было тише, чем в брошенном районе города в самую спокойную ночь. Деревья здесь не перешептывались кронами, храня идеальное и даже искусственное молчание, и фигура сторожа казалась слишком уместной для мертвого мира. Он стоял где-то там, у своей сторожки, наблюдая за траурной процессией. И его безучастие было понятно — он привык к смертям. Я же мог только проклинать день похорон, потому что дождь тогда лил, не переставая. "Где же он был, когда пламя сжирало отца?" — злился я, думая о том, как больно мне одному. И это было слишком эгоистично. В подобных мыслях я не замечал даже собственной матери.       Будто это могло чем-то помочь, страховая компания, что случается редко, согласилась всё возместить. Но денег пришлось ждать очень долго: повторяющиеся проверки и расспросы об отце не прекращались. Денег не хватало — из съемной квартиры пришлось перебраться в небольшую комнату. Учебный год подходил к концу, но об отметках я уже не думал.       Мама начала часто срываться, как собака с цепи, и вечно кричала в телефонную трубку. Своей работы она лишилась, потому что просто не могла нормально думать, а после она начала пить. Сначала всё казалось безобидным: бары по пятницам или бокал вина дома на диване, с документами от страховой компании. Потом стало хуже. Бокалы превратились в бутылки, скапливающиеся в пакетах. Сначала мама прятала их от меня, а после перестала утруждать себя. Она перестала убирать в комнате, не следила за внешним видом, единственным ее собеседником был я. На мой выпускной она не пришла, всё больше превращаясь в тот тип людей, которых раньше презирала.       Было больно смотреть на нее, на эти ее попытки забыться и расслабиться. Я понимал, что так она хочет прогнать боль, заглушает ее, и вскоре все мои попытки достучаться и докричаться перестали проходить через шумовой фон, в котором жила мать. Ужасно видеть, как твой родитель уничтожает себя. Но куда хуже осознавать и чувствовать, что ты никак не можешь ему помочь. Супергероев не существует в этом мире.       Я чувствовал себя убожеством. Жалким ничтожеством и болезнью — сыпью на спине планеты. Не проходило и дня, чтобы я не винил себя в упущениях, в том, что позволил матери сдаться вместо меня. Я ненавидел себя за то, что был слабым, за то, что позволил ей страдать вместо меня. А она страдала, ужасно страдала. Страдала так сильно, что ничего уже не заставляло ее выпустить из трясущихся теперь рук очередную бутылку с дешевым алкоголем.       В то время, когда всё стало совсем плохо, мы переехали в новый дом, купленный за деньги, выплаченные страховой компанией. Мы просто сбежали из старого города, от старых лиц и своих ошибок. Но они следовали по пятам, как оказалось. Мать прогоняла с порога новых соседей, пытавшихся быть дружелюбными, она больше никого к себе не подпускала. Только сидела со мной на диване, зарываясь в волосы, и говорила, как сильно любит. Мы часто говорили о ее снах, где появлялся отец. Я понимал, что мать медленно гибнет. Часто наши разговоры прерывались вечерним поездом — железная дорога была почти за окном.       Попытки спасти были многочисленными, но бесполезными. Мама находила успокоение в алкоголе, мне помогали поезда, забитые разными людьми. Только со временем я понял, что вглядываясь в проносящиеся лица, я пытался найти кого-то более несчастного, чем я. Вскоре с болью я смирился, принял как должное, осознавая, что в огне погибали и другие.       И всё же я чувствовал себя проводником несчастья. Сам возложил на себя эту странную миссию: своим лицом показывать людям, что их жизнь не так плоха. Когда же я впервые оказался на железнодорожной станции, встретив выходящих из поезда людей, то осознал: пройди хоть всю землю, действительно счастливого человека не найдёшь. Абсолютно всех тронула скорбь и печаль, боль и отчаяние. Исключений нет.       Когда я поступил в университет (спустя год бездействия), мама улыбнулась в первый раз за долгое время. И эту улыбку ей дарил не алкоголь. Она целовала меня, говорила, что только я и даю ей надежду. В тот раз она обещала не пить, клялась в этом, но тем же вечером, вернувшись из магазина, я встретил ее с бутылкой ликера. Она ждала меня на крыльце, извиняясь заплетающимся языком. Я мог только улыбнуться, поддерживая ее, помогая вернуться в дом. Наверное, в тот раз уже стало понятно: назад пути нет. Ни для нее, ни для меня.       Впервые я стоял на станции и ждал скорого поезда, чтобы войти внутрь и занять место у окна. Состав должен был отвезти меня в большой город, к перспективам и развитию, а вагоны — сблизить с новым знакомым, пускай только на время поездки. Я дрожал от предвкушения, не веря, что сяду в поезд, за которыми раньше только наблюдал. Наблюдал каждый чертов день. Мне казалось, что книга моей жизни вновь начала заполняться чьим-то красивым и аккуратным почерком, совсем не похожим на предыдущий. Я так хотел, чтобы всё получилось!..       Жизнь начала налаживаться. Теперь я многое видел из окон поезда, на котором путешествовал по два раза на дню. Теперь я видел смысл в том, чтобы прийти на станцию в утреннем сумраке и вернуться туда же в вечерних сумерках.       Однажды из окна я увидел парня, что сидел в траве у самых рельс. Он сидел так близко, что сердце сжалось от страха, и тоже следил за поездами увлеченным взглядом. То ли он был вторым мной, то ли он — мой образ из прошлого, с которым я поменялся местами. Стоило признать, что из поезда всегда можно было разглядеть лица, хотя раньше мне казалось, что никто из пассажиров не замечал меня, любующегося пролетавшими мимо составами.       Всё это продолжалось годами. Один и тот же устойчивый сценарий. Мама, уснувшая на диване, сгоревший тост и поезд. Учеба, подработка, тот же поезд и мама, вновь уснувшая на диване. Она часто оставляла записки, зная, что не застанет меня с утра. На последнем году обучения, однако, я был вынужден перебраться в Оттаву, где учился, чтобы пройти практику. Возвращаться домой каждый день было бы слишком неудобно.       —Давай продадим этот дом и переедем в город, вместе, — предложил я матери в тот же день, когда узнал о практике. Но она встретила подобное враждебно, даже разозлилась. После, замотав головой и слабо улыбнувшись, призналась в своих проблемах.       —Я стала совсем другой после его смерти. Я понимаю, что теперь обуза, милый. Я понимаю, что должна остановиться (столько раз уже пыталась) но всё без толку. Замечая бутылку, не могу удержаться, надеясь, что и в этот раз боль уйдет. Но она никуда не уходит — вечно со мной. Я испортила жизнь себе, но не могу отобрать твой шанс, Джеймс. Ни в коем случае! Просто не имею права... Я ведь мать. Ты должен ехать, милый. Должен помогать людям, спасать жизни и заниматься тем, что нравится. Твоей мечтой не должна стать забота о спившейся матери.       —Не говори так.       —Это правда, — отмахнулась она, сжимая своими слабыми руками мои плечи. — Ты всегда был умным и упрямым, твой отец многое тебе дал. Ты всегда заслуживал хорошей жизни. — Неожиданно она раскрыла глаза, словно разум ее просветлел. — Так вырос, а я и не заметила... Совсем мужчина, — выдохнула мама, проводя ладонью по щетине. — Езжай и не волнуйся обо мне. Я теперь буду ждать поезда, ждать тебя, как это делал ты, неосознанно дожидаясь, когда придет время для твоего будущего. Свой поезд ты дождался, Джеймс. Так не пропусти его. Я буду встречать и следить за лицами в вагонах. А ты должен мне верить.       Я обещал звонить каждый день, приезжать на выходные и отсылать деньги. Но всё это оказалось ложью, о которой я не подозревал, но знала мать. Об этом говорила ее прощальная улыбка. Из всего обещанного я только присылал средства, надеясь, что они не уйдут на спиртное.       — Я помню, каково это, когда работаешь, — во время телефонного разговора призналась мама. Она будто пыталась сказать, что не обижается. — Времени вечно не хватает, постоянная усталость и раздражение... Всё в порядке, Джеймс, я знаю, что ты меня любишь.       И эти слова неоднократно будили меня посреди ночи, заставляя девушку под боком только недовольно перевернуться на другой бок. Я, взрослый мужчина, мог рыдать по ночам, как мальчишка, виня себя в том, что мать одна. Я боялся, что она чувствует себя всеми вконец брошенной, ненужной. Я чуть было не срывал трубку, набирая номер дома у железной дороги, в три часа ночи или срываясь на вокзал. Наверное, только остатки здравого смысла и ответственность заставляли остановиться. А может, тормозили слова матери: "Если ты вернешься, значит, не веришь мне".       Это было тяжело, всё это. Но, как оказалось, дальше было тяжелее. Дерьмо было впереди.       Когда практика подходила к концу и на следующий день мне должны были подписать документы, отпуская домой, мир сошел с ума: мертвые восстали. Огонь, паника, кровь и страх, отчаяние и одиночество — всё смешалось воедино. А я понимал, что светлый дом с печальными окнами, застывший у железной дороги (теперь заржавевшей и пустой), давно пуст. Там больше никого нет и никогда не будет. Некому уже следить за поездами и печальными лицами пассажиров, как и некому направлять эти поезда, увозя людей с билетом в один конец к лучшей жизни.       Всё, что случилось со мной, изменило меня навсегда. Я могу только сдерживать боль и страх, чтобы другие могли делиться своими чувствами. Я могу быть только сильным, чтобы другие могли проявлять слабость. Я должен заботиться об окружающих, чтобы искупить вину перед погибшей еще вместе с отцом матерью. Но одной вещи я никак не могу изменить: я до сих пор боюсь огня. А потому, наверное, мелькающая рыжая голова Блэр Джералд выбивает землю из-под ног.       Я, Джеймс Габлер, однако, позволяю себе только одну слабость: плачу от осознания, что не оправдал ожидания отца. Я до сих пор не разобрался в том, кто я такой. Прости, папа, на это никак не находится времени. Нужно спасать чужие жизни, потому что мертвым отдых не нужен.