Bloody throne

      Все большие секреты уже раскрыты. Почти все. Но это уже не имело никакого смысла. Быть может, попросту не хотела ещё больше утопать во всех тех тайнах, что хранит каждый член её многочисленной семьи. Хватило того, что она ещё в детстве узнала о бастарде их добропорядочного некогда семейства, которого обязана была принять с тёплой улыбкой и распростёртыми объятиями. Так, как безвольно поступили другие. Для общества она это сделала, но вот в душе… ну уж нет. Это оказалось выше её сил.       Гораздо было всё проще, когда он учился за границей, подальше от её семьи и глаз матери, которая вечно постыдно прятала взгляд при виде него. Понимала ведь, что ребёнок ни в чём виноват, вот только не могла смириться с таким позором, продолжая раз за разом срываться на нём, уничтожая попросту их семью холодным равнодушием и показным радушием, которое витало в его присутствии. Джон уничтожил их семью. И уж лучше бы он остался за границей, подальше от родного для неё Нью-Йорка, который он отравлял одним лишь своим гнилым присутствием.       Он изменился. Санса даже не помнит, сколько лет они не виделись. Быть может, десять? Чуть больше, чуть меньше, уже не так важно. Воспоминания детства её никогда почему-то особо не трогали, а ведь они были тогда дружны. Пока она не узнала горькую правду о его постыдном и грязном происхождении.       С тех пор для них всё изменилось. Санса попросту стала его избегать, а он по-прежнему бегал за ней, словно комнатная собачонка, восхищённым взглядом смотря на рыжеволосую прелестницу и никак не понимая, что же изменилось, почему вдруг сестра стала так холодна и неприветлива с ним.       Он тоже видел в ней изменения, не в силах был попросту их не заметить. Ведь в детстве веснушки на её лице выделялись яркими солнечными пятнышками, которые теперь она старательно замазывала толстым слоем тональника. Джон знал, что она никогда особо не гордилась копной рыжих волос, предпочитая их заплетать в тугие косы, лишь бы не мешались. Он помнил её угловатой и чересчур худой, смотрящей на него льдистым взглядом исподлобья, хранящем в себе лишь дикий холод.       Была больше остальных похожа на свою мать. Быть может, поэтому разве что с ней она и могла сравниться в своей неприязни к нему — бастарду их семейства, что являлся чёрным пятном на кристально-чистой репутации Старков. Все знали о том, что он от другой женщины. Все знали, что он белая ворона в их семействе, вот только никто не смел смеяться над ним. Разве что Санса, не раз видящая в глазах названного братишки затаенную боль, по глупости навязчиво пытавшегося стать для неё другом с завидным упорством.       Вот только сейчас предстала перед ним уже другая Санса. Та, что давно ощутила внутреннюю силу, перешедшую в итоге под гнётом обстоятельств в высокомерие, за которым она прятала собственную неуверенность в себе, превращающуюся под покровом ночи в пыль. С самого момента приезда он видел разницу между той Сансой, что мелькает перед ним утром, сверкая ледяной улыбкой, одетая в идеальную форму и с аккуратным пучком на голове, и той Сансой, что тайком покидает дом, босиком ступая по ступенькам и держа туфли на высоком каблуке в руках. Эта Санса одета всегда в до неприличия короткие платья, едва прикрывающие её ягодицы, в то время как буйные пряди огненно-рыжих волос струятся по её спине, завораживая одним лишь своим колдовским видом.       Джон наблюдал за ней всегда чересчур пристально. Даже слишком. Знал, что ровно в пять двадцать утра она вернётся к дому, идя по привычке пешком, устало зарывшись пальцами в длинные волосы. Всегда в такие моменты она выглядела до невозможности уязвлено, будто бы сил у неё не осталось уже притворяться; будто бы она находилась уже на грани истерики и полного истощения. Вот только с наступлением рассвета всё начиналось по новой — идеальная форма и холодная приветливость, скрывающая душевные метания.       Пять двадцать, затем пять тридцать, но взгляд его глаз до сих пор не наткнулся на её стройную фигурку, торопящуюся вернуться домой, и впервые в его сердце что-то тревожно вздрогнуло. Впервые он понял, что несмотря на всю ту злость и обиду, что она выплескивала на него, он по-прежнему переживал за неё. И он, по правде сказать, в ней видел всё ещё ту веснушчатую девчонку, заплетающую рыжие пряди в тугие косы. Вот только она пряталась за девушкой, что могла лишь усмехнуться, бросив новую колкость ему в лицо, совсем противясь тому, что между ними происходит.       Давно уже перешли ту грань, что обычно разделяет брата и сестру. Пусть даже сводных. Потому что он помнил отчётливо вкус её тонких губ и жар от пощёчины, что последовала за ним. Он помнил, как его ладони горели от прикосновения к её обнажённому бедру. Он помнил опасность этой грани и презрительный взгляд, за которым пряталась её уязвлённость и постыдные сомнения.       Услышав её тихие шаги, Джон спокойно вздохнул, слыша, как открылась дверь в соседнюю комнату. Слышал, как её туфли со стуком приземлились на пол, отзываясь гулким эхом в его сердце. Разум тут совсем не помогал, казался абсолютно бесполезным. Потому что иначе он бы помешал ему выйти из своей комнаты и тихонько открыть дверь в соседнюю, видя царящий в ней полумрак. Санса стояла к нему спиной, устало потирая глаза, и тяжело вздыхала, попросту таким образом выплёскивая свою боль и накопившуюся в теле усталость. Быть может, разум остановил бы его от неловких шагов, которыми он приблизился к ней, нерешительно обхватывая ладонями её предплечья, чуть сжимая и вынуждая её облокотиться спиной на его грудь.       Очарование момента вмиг растворилось, не длилось и секунды, ведь Санса резко отстранилась от него, поворачиваясь к нему лицом и пронзая гневным взглядом свысока. Слегка размазанная тушь и помятый вид, кажется, даже добавляли грозности, вынуждая его в очередной раз упрямо сжать губы в тонкую линию. Раз за разом отталкивала, а ведь в душе именно от противоречивости происходящего у неё и было настолько неспокойно. Можно подумать не понятно, что она чувство вины и груз происходящего топит в громкой музыке и стопках алкоголя.       — Уходи, — хрипло произнесла она, пальцем указав ему на дверь и вновь повернувшись к нему спиной, старательно пытаясь нащупать миниатюрный язычок молнии на угольно-чёрном платье, плотно облегающем её стройное тело.       — Нет, — к своему собственному удивлению ответил крайне уверенно Джон, лишь прикрывая за собой плотно дверь, совсем не желая свидетелей. — Я не уйду. Я хочу быть здесь, рядом.       — Уходи, Джон, — вновь устало вздохнув, сказала Санса, наконец потянув язычок молнии вниз, совсем не смущаясь его внимательного взгляда, скользнувшего по обнажившейся мраморно-белой коже её спины, вынудившей его нервно сглотнуть, ощутив, как во рту всё мгновенно пересохло, — Просто уходи, пока не стало ещё хуже.       — Уже стало, — усмехнулся он, с трудом отведя от неё прожигающий взгляд и нервно запустив пальцы в густые кучерявые волосы, окончательно запутавшись.       Нет. Вовсе не в своих чувствах, а в том, что правильно: собственные желания или нормы морали, установленные обществом? Вот только всё это казалось слишком сложным и не к месту.       Пообещав себе, что он подумает об этом завтра, Джон быстро сократил между ними крохотное расстояние, цепко хватаясь за огненно-рыжие пряди, чтобы оттянуть её голову назад и впиться в её губы отчаянным поцелуем, выдавая всю свою несдержанность и желание показать бушующие в нём чувства.       И совсем не обращал он внимание на сопротивления и на то, как она отчаянно пыталась вырваться из его цепкой хватки, царапая шею и правую щеку острыми ногтями, изо всех сил борясь с желанием ответить на отвратительно сладостный поцелуй. А он, будто бы издеваясь над ней, продолжал её целовать, углубляя поцелуй и скользя ладонями по чувствительной коже её округлых бедер, задирая платье и оттесняя её к стене, слыша лишь как она гулко простонала в ответ, наконец переставая сопротивляться. Попросту сдалась, была слишком слаба для того, чтобы противиться чувствам, и чтобы дать отпор тому, кто самым неправильным образом залез ей под кожу, вынуждая её с отчаянием биться об стену ненависти и страха, что одолевали её раз за разом.       Повернув её резко спиной к себе, Джон прижал её к стене, не оставляя возможности отстраниться или шелохнуться. Ведь отчего-то боялся, что Санса вновь начнет сыпать оскорблениями, прекрасно зная, как можно задеть его побольнее, ранив в самое сердце.       Вот только её сопротивления очень быстро сошли на нет, и она будто бы приняла неизбежность происходящего, всем своим видом стараясь показать, как ей противны прикосновения его горячих ладоней, скользящих по её округлым бёдрам. Вот только дрожала вовсе не от отвращения, а от постыдного желания, ощущая, как мурашки всё же покрывают нежную кожу; как каждая клеточка отзывается тянущим и до отвратительного сладостным чувством.       Стон наслаждения Санса совсем не смогла сдержать, когда он пальцами сдвинул тоненькую полоску трусиков, невесомыми движениями скользнув по складочкам её плоти, нежно касаясь клитора и прижимаясь губами к её шее, тут же покусывая бархатистую кожу и ощущая, как сводная сестра дрожит под его прикосновениями, податливо выгибаясь и прикрывая глаза, силясь подавить рвущийся наружу стон.       Оставляя жадные поцелуи на её шее, касаясь губами острых ключиц и плеч, Джон нетерпеливо сорвал кружевную ткань с неё, вырвав испуганный писк, и скользнул пальцами в горячее, до безумия влажное, лоно. Сбитым до предела дыханием опалял кожу её шеи, вынуждая её кусать с силой губы чуть ли не до крови, лишь бы не показывать, как всё это ей нравится, насколько заводит его пылкость и уверенные, поистине властные, движения.       Она ощущала его твёрдое возбуждение своими ягодицами и будто бы в случайном жесте двинула бёдрами навстречу, создавая сладостное трение и вынуждая его сорваться на нервный хриплый вздох, с которым он лихорадочно принялся развязывать шнуровку на своих домашних штанах. Продолжал пальцами скользить внутри её тугого лона, каждый раз задевая особо чувствительную точку, вынуждающую её вздрагивать от острого потока удовольствия.       Вынудив её изогнуться к нему навстречу, Джон с силой сжал пальцами её бедро, одним резким толчком наполняя и вызывая вскрик, потонувший в протяжном стоне, с которым она откинула голову ему на плечо, сходя попросту с ума уже от навалившихся эмоций, бьющих по ней широким и предельно насыщенным спектром. Терялась в прикосновениях его губ к её шее и угловатым плечам. Дрожала от каждого несдержанного толчка внутри её лона и от того, как бережно он прижимает её к себе всё крепче и крепче, сжимая горячее тело в надёжных объятиях.       Темп сладостных движений вынуждал её рвано дышать, заходясь в стонах, что силилась подавить, опасаясь, что кто-то услышит, как сладостно она стонет от ощущения его члена, глубоко входящего в неё. Мысль о неправильности она уже успела от себя откинуть, запрятав её в тёмный уголок сознания. Потому и двигала бёдрами навстречу его движениям, ощущая его горячее дыхание на своей щеке, к которой Джон мимолётно прижался как раз губами, скользнул ладонями по её талии и, чуть поднявшись, сжал с силой её грудь.       И ощущение соприкосновения их тел вызывало до неправильного сладостные ощущения, вынуждающие её шумно дышать, кусая нижнюю губу до крови и сходя с ума от его твёрдости внутри. Каждый его хаотичный и резкий толчок, Санса воспринимала громким стоном, который неизбежно тонул в его крепко прижатой ладони к девичьим губам.       Стоило Джону вновь скользнуть пальцами по клитору, как она задрожала в его руках, максимально изогнувшись и вцепившись острыми ногтями в его руку, оставляя длинные и глубокие царапины, содрогаясь в тех самых сладостных волнах оргазма, которые накрыли и его минутой позже. Эти самые волны вынудили его гортанно простонать, едва не сойдясь на рык, и вжать её в стенку, по-прежнему находясь глубоко в ней, давая ощутить горячие следы его разрядки, которые Санса приняла с тихим стоном, невольно двинув бёдрами навстречу.       Эта безмятежность длилась до боли недолго. Всего пару секунду. А затем будто бы озарение нагрянуло, и она резко оттолкнула его от себя, одарив очередным безразличным, пугающе холодным, взглядом. Указав небрежно на дверь, она молча проследовала в ванную комнату, по традиции желая смыть с себя следы собственной слабости.       Эта ночь ничего не значила ведь. Эти мгновения слабости не имели смысла. Всего лишь миг её уязвлённости, прихоть слабой Сансы.       Сейчас всё слишком казалось запутанным, но с утра всё будет по-другому. Перед ним утром предстанет другая Санса. Та, что будет сверкать ледяной улыбкой, одевшись в идеальную форму и собрав рыжие пряди в пучок. Она будет вновь источать яд, пока идеальный образ не сменит чёрное, до неприличия короткое, платье и буйные пряди огненно-рыжих волос, что струятся по её спине, завораживая одним лишь своим колдовским видом. Всё попросту пойдёт своим чередом. Всё начнётся сначала.