Bloody throne

      Миранда во всём Вестеросе боится лишь одной вещи — тьмы Рамси Болтона. Тьма эта густая, совсем непроглядная, смердящая густой кровью и смертью, от которых не отмыться вовек. Чудовище внутри него клацает лишь хищно пастью, раз за разом продирая клыками путь на волю, чтобы с лёгкостью сорваться с цепи и, озарив округу радостным воем, разодрать острыми когтями очередную жертву, содрав с особым удовольствием с неё кожу.       Ему нравится вид алой, ни с чем не сравнимой по насыщенности и богатству оттенков, крови. Ему нравится смотреть на изувеченные тела, распятые точь-в-точь как на его гербе, и ему нравится слышать истошные крики, от громкости которых уши чуть закладывает. Но мурашки всё равно неизменно бегут по его бледной коже, а в голубых глазах в такой миг можно разглядеть полыхающий огонь наслаждения. Порой куда более ярок этот огонь, чем в те мгновения, когда они остаются наедине, а спальню озаряют её стоны. Стоны эти неизменно перерастают в болезненный крик, который снова сменяют всхлипы наслаждения, потому что любое его касание — благословенный дар.       Миранда любит во всём Вестеросе лишь одного человека — Рамси Болтона. Со всей его жестокостью, со всей его грубостью, которую она принимает покорной улыбкой всегда, продолжая тянуться к нему навстречу и дрожать от наслаждения, когда эти самые руки, покрытые извечно кровью, обнимают её крепче, прижимая к себе до хруста — то, с каким звуком ломаются тонкие кости её миниатюрного тела, ему тоже нравится и он готов слушать их вновь-вновь.       В ответ на каждый её поцелуй, каждую ласку, он клеймит её грубым касанием, оставляя на мраморно-белой коже собственнические отметины, чтобы она не забывала никогда кому принадлежит. А Миранда и вовек не сможет забыть это имя, слетающее с её искусанных до крови губ ласковой музыкой. Эти же губы растягиваются неизменно в широкую и довольную улыбку, стоит ей только коснуться каждого шрама на своём теле. Она ведёт пальцами по ним с извечной трепетной осторожностью, словно по карте его к ней любви скользя и исследуя глубины его тьмы, но никак не может найти ей края. Его любовь не греет совсем, а сжигает раз за разом дотла её сердце, только чтобы после из ничего не значащего праха одним своим взглядом возродить его вновь — вернуть Миранду к жизни.       Рамси Болтон — целый мир для неё, и эта их — только их — игра лишь всё больше убеждает, что он любит её столь же сильно, как и она его. Должен ведь любить! Как иначе ещё объяснить вереницу женских тел, которые надоели ему слишком быстро, наскучив глупыми слезами и бесполезными мольбами? Как объяснить то, что в глазах его голубых сверкает гордость каждый раз, когда она попадает стрелой в них, пуская кровь для остервенелых, как их хозяин, псов?       Разве не так выглядит любовь?