Проклятие (бойся страхов своих!)

Всю следующую неделю не происходит абсолютно ничего. Тщетно пытаюсь расспросить охранников о Гарри и в ответ получаю окрик: — Не положено. Думаю, еще пару дней — я рискну жизнью и кину в этих болванов Империо. Или напротив — буду валяться в ногах, умоляя получить о нем хоть какое-то известие. Эта неопределенность мучает хуже Круциатуса! На восьмой день один из авроров, трижды в день приносящих мне еду, коротко бросает: — Профессор, суд над вами и Гарри назначен через три недели. «Профессор» — меня уже лет сто так никто не называл! Поднимаю глаза и вижу мужчину лет тридцати, в котором узнаю мальчишку, учившегося когда-то на Слизерине. Чувство благодарности охватывает меня, а на глаза наворачиваются непрошеные слезы. Опускаю голову, чтобы он не увидел своего бывшего декана плачущим. — Благодарю за информацию, молодой человек! «Суд, — думаю я, — мы встретимся на суде! А потом... Может быть, в Азкабане теперь разрешают свидания...» Спустя еще неделю от постоянного беспокойства за Гарри в груди поселяется ноющая боль, а тюремная еда (простая, но вполне себе приемлемая) теряет всякий вкус. Несколько дней мне как-то удается запихнуть в себя пресную, как пергамент, пищу. Потом я сдаюсь и перестаю есть. Чтобы охранники ничего не заподозрили, выбрасываю еду в окно. До суда остается девять дней. Пожалуй, я не дотяну... * * * Я лежу на своем топчане и тупо рассматриваю переданную мне вчера записку от Кингсли: «Северус, очень надеюсь, ты держишься! Как ты знаешь, через неделю должен состояться суд над вами обоими. Гарри, разумеется, пойдет организатором преступления, главная улика против него — откат, зафиксированный в Мунго после смерти Рона и Молли. И, естественно, его собственное признание. Судья благоволит к нему и считает — он действовал под влиянием темных сил, невольно передавшихся ему во время последней схватки с Волдемортом. Тем не менее максимум, что мы можем для него сделать — это заменить пожизненное заключение на тридцатилетнюю отсидку в Азкабане. Дементоров там, слава Мерлину, уже нет. Гарри — сильный молодой человек. Он это переживет. Тебе, как соучастнику, связанному с ним магическим браком, светит от силы десять лет. И еще — у меня хорошие новости (ну, если тут вообще могут быть хорошие новости): за несколько дней до суда подследственным с предположительно продолжительным сроком отсидки положено свидание с супругом или супругой (если, конечно, таковые имеются) на всю ночь, наедине. Я постараюсь создать вам человеческие условия. По крайней мере, душ за несколько часов до встречи гарантирую обоим. Магические наручники снять не получится — ни с тебя, ни с Гарри. Уж простите. Понимаю, что с ними вам будет тяжело, но я тоже не всесилен. Северус, я хочу, чтобы ты знал — я не верю в вашу виновность! Я не способен доказать обратного, но мне кажется невероятным, чтобы Гарри поднял руку на Симуса, Рона и особенно Молли, которая была ему как мать. Мне безмерно жаль!» Я перечитываю записку снова и снова, и радость от предстоящей встречи с Гарри сменяется ужасом от осознания того, что, возможно, эта встреча будет последней. Семьдесят шесть лет — это, разумеется, не возраст для волшебника (а уж пятьдесят семь — так и вовсе расцвет магической силы), но что-то мне подсказывает — я просто не доживу до его возвращения из Азкабана. Я и до суда-то, скорее всего, не доживу! Свидание наедине... Пару недель назад моя душа пела бы от радости и предвкушения увидеть, наконец, Гарри, дотронуться до него, поцеловать. Теперь же от слабости я еле могу сесть на постели, где уж мне... «Ладно, — говорю я себе, — насчет этого мы как-нибудь разберемся. Все равно ты не имеешь права предстать перед ним в таком виде! Значит, с сегодняшнего дня ты должен есть три раза в день, как бы противно тебе ни было. Что бы ни случилось, он не запомнит тебя старой развалиной!» В ночь перед свиданием я почти не сплю. В голову лезут глупые мысли и воспоминания (хорошо, хоть мои прежние кошмары не вернулись, спасибо и на этом!). Отчего-то всплывает разговор с Родольфусом Лестрейнджем, который, вернувшись из Азкабана, сетовал на то, что Беллатриса отказалась от своего права на встречу с ним. Она всегда была без ума от Темного Лорда. Родольфус и сам этим грешил до того, как наш хозяин изуродовал себя до неузнаваемости бесконечным раздиранием собственной души. Бедняга Лестрейндж! После побега из тюрьмы жена совершенно охладела к нему, и он переключился на единоутробного брата Рабастана (фу, гадость какая!). Я уже не в состоянии лежать спокойно и начинаю метаться по камере. Скорее бы утро... Просыпаюсь от того, что охранник трясет меня за плечо. Оказывается, я уснул прямо на полу, сидя в углу. Съедаю за один присест абсолютно безвкусный завтрак — да что такое с их тюремным поваром, это же в рот невозможно взять! Снова принимаюсь ходить из угла в угол. И так — до обеда. День тянется мучительно долго, как тугая резинка. После ужина меня наконец-то ведут в душ. Пока я раздеваюсь, охранник беззастенчиво пялится на меня. — Вы не могли бы... — Не положено! Мерлин, откуда они берут этих парней?! Ну, не положено — так не положено. Пусть его «любуется», лишь бы руками не трогал! Представляю себе, как сейчас такой же унизительной процедуре подвергается Гарри, и весь покрываюсь гусиной кожей от ужаса, что бывшие коллеги в этот миг вот так же оценивающе разглядывают его. Наспех вытираюсь серым тюремным полотенцем и надеваю чистую робу. Смотрюсь в висящее на стене маленькое треснутое зеркальце. Волосы отросли, конечно, но заклинание ножниц применить я не в состоянии, а маггловская безопасная бритва, которую мне выдали, чтобы расправиться со щетиной, для этого не годится. Меня заводят в небольшую камеру в конце коридора. В ней имеются только кровать (чуть более широкая, чем моя), ведро с водой, накрытое полотенцем, и нужник. Окно отсутствует. Камера освещается единственным магическим факелом, воткнутым в стену. — Ждите, — бросает мне охранник, и дверь со скрежетом затворяется. Я покорно жду. Если его не приведут через несколько минут, я сойду с ума. В коридоре слышатся шаги. Я чувствую, как сердце стучит где-то в горле. Дверь открывается, и входит Гарри. Мой Гарри. Пару секунд стоит и молча смотрит на меня, потом садится на кровать и берет за руку. На нем точно такие же металлические браслеты, ограничивающие магию. В пляшущем свете, отбрасываемом факелом, он кажется мне совсем юным, лишь глаза, как у старика, полны боли и отчаяния. Я убираю руку и рывком прижимаю его к себе. — Что ты наделал, глупый мальчишка?! Его плечи начинают вздрагивать, и я еще крепче обнимаю его. — Сев, я все равно что убил их! — доносится его глухой от слез голос. — В Мунго сказали — у меня был откат. Значит, в их смерти виноват я! — Гарри, ты же сам знаешь, что никого не убивал! Зачем, Мордред тебя побери, ты обвинил себя?! Ты хоть представляешь, что такое тридцать лет в Азкабане? — срываюсь я на крик. Он отстраняется от меня и порывается встать. — Северус, прости! Я не должен был соглашаться на свидание. Это невыносимо! Мы только причиним себе боль... Вместо ответа я сгребаю его в охапку и начинаю яростно целовать — лицо, шею, куда достану. Эта ночь не для взаимных упреков. Она — для нас двоих! На робах почти нет застежек, и мы рвем друг с друга одежду, озверев от отчаяния и желания. У меня на миг темнеет в глазах, и ноющая боль, зародившись в сердце, пронзает все тело. Мне вдруг отчетливо становится ясно, что я не смогу. — Гарри, — я не понимаю, от чего мне тяжелее дышать — от боли или от возбуждения. И еще мне решительно не хочется пугать его и показывать, как мне плохо. — Сегодня я, пожалуй, уступлю. В честь пятой годовщины... Тем более мы и не праздновали... Да и подарка ко дню рождения я тебе не приготовил! Он ошалело смотрит на меня. — Но как же ты? В первый раз — и без смазки! (Ох, Гарри, мой первый раз тоже был без смазки, но тебе об этом знать не обязательно.) — Ничего, обойдемся... — успокаиваю я его. За этой «милой» беседой первое возбуждение спадает (так же, как и — слава Мерлину! — колотье в сердце), я снимаю с него тюремное облачение, тяну на кровать, достаточно широкую для нас обоих, укладываю на нее и, не давая ему опомниться, прохожу языком по его опавшему было стволу — от головки до яичек и мошонки. Гарри резко выдыхает и сжимает до синяков мои плечи. Его член моментально твердеет, и я беру его в рот и одновременно ласкаю рукой промежность. Он весь дрожит, стонет и подается бедрами навстречу, чтобы я взял еще глубже, хотя вроде бы уже и некуда. Я делаю еще несколько ритмичных движений, Гарри кричит и, не выдерживая, кончает мне в рот. Проглотив все до капли (и удивляясь, что совершенно не чувствую вкуса его семени), я ложусь рядом с ним, он часто и прерывисто дышит и сквозь стиснутые зубы спрашивает: — Сев, ты уверен? — Абсолютно! Он обильно смачивает пальцы слюной и, одной рукой лаская мой уже возбужденный член, осторожно вводит в меня один палец и начинает очень нежными движениям растягивать. Я настолько завелся от его близости, мускусного запаха его пота и спермы, что мне практически приятно. Он также неспешно добавляет второй палец. На третьем я ощущаю небольшой дискомфорт, но все это ерунда по сравнению с выражением детского восторга у него в глазах. Он готовит меня долго, и я уже зверею от желания и почти могу поверить, что в принимающей позиции тоже есть своя прелесть. — Давай уже, Гарри, — выдыхаю я с со стоном, насаживаясь на его чрезвычайно ловкие и умелые пальцы. Я укладываюсь на спину, сунув себе под поясницу плоскую тюремную подушку, развожу ноги как можно шире и, мысленно весь содрогаясь, жду неизбежного. Гарри как следует увлажняет слюной член и так медленно и аккуратно входит в меня до конца, остановившись и замерев, позволяя мне привыкнуть, что это совсем не больно. Я запоздало вспоминаю, что «сверху» у него вообще нет никакого опыта, но он оказывается талантливейшим учеником. Он двигается неторопливо, еле дыша от напряжения, он занимается со мной любовью так бережно, как будто я — драгоценная хрустальная ваза, а он боится нечаянно разбить ее. Дискомфорт отступает, и меня переполняет нежность к моему молодому партнеру, который всеми силами старается доставить мне удовольствие даже в принимающей позиции. — Я привык, не сдерживайся... — хриплым голосом произношу я. Он ускоряется, но я все равно чувствую, что все его мысли заняты только тем, как не причинить мне боль. Я тоже рискую осторожно приподнять бедра навстречу, и, видимо, в этот момент он задевает простату, и я едва не теряю сознание от острой вспышки ни с чем не сравнимого блаженства. Гарри мгновенно замечает перемену в моих движениях и становится чуть более уверенным, он проникает все глубже и глубже, почти каждый раз заставляя меня кричать от наслаждения. Его глаза в свете факела становятся темными, практически черными, он стонет, когда его член входит в меня, и наконец, выдохнув мое имя, кончает и медленно опускается на меня сверху. Он весь дрожит. Я обнимаю его обеими руками, и его дрожь передается и мне. Мы целуемся. Долго, как в первый раз, не спеша разорвать поцелуй. Он так же аккуратно выходит из меня и ложится на бок, уткнувшись головой мне в грудь. Его ладонь находит мой член, большой палец нежно обводит головку, а потом его пальцы принимаются ласкать и гладить его. Он быстро и ритмично двигает рукой, опять возбуждая меня до предела, и я выплескиваюсь ему в кулак, второй раз за вечер ощутив предательский укол в сердце. Он целует мою грудь, и от этого боль как будто уходит. От неудобной позы у меня ломит все тело и ужасно хочется спать, но нам необходимо привести себя в порядок и одеться. — Гарри, там, кажется, есть полотенце. Намочи его немного и принеси сюда. Мы по очереди обтираемся холодным шершавым полотенцем и облачаемся в наши тюремные робы, кое-как застегнув местами держащиеся на соплях после столь бурного раздевания застежки. Гарри снова, как всегда, укладывается у меня под боком, прижимаясь ко мне всем телом и обнимая одной рукой. Ужасно непривычно спать с ним в одежде. «Сегодня наша последняя ночь вместе, — проносится у меня в голове. — Мерлин, за что?!»