Проклятие (бойся страхов своих!)

До дома мы добираемся уже под вечер. Пока поезд, громыхая и лязгая, мчит нас по бесконечным темным тоннелям, я чувствую, что от накатывающих волн паники едва могу дышать, и лишь крепко прижимающийся ко мне Гарри не дает мне свалиться в банальный обморок. – Тебе надо переодеть рубашку, – говорит он, как только мы переступаем порог Блэк-хауса. – Ты весь вспотел, еще простудишься, не дай Мерлин! – Ну и кто тут теперь нянька? – огрызаюсь я. Вообще-то, единственное, что мне в этот момент действительно нужно (кроме душа), это немедленно выпить зелье для укрепления сердечной деятельности (включающее в себя черную бузину, болотный сабельник и пахучую руту), усовершенствованное мной в год, когда по школе ползал василиск и у половины преподавательского состава Хогвартса началась аритмия. – Северус, Гарри, – доносится радостный возглас с картины, изображающей пожилую немного надменную даму в черном, отделанном кружевом старомодном платье и чепце. – Добрый вечер, леди Вальбурга, – здороваемся мы хором, отчего у меня появляется на губах улыбка, а Гарри прыскает в кулак (он все-таки еще такой ребенок!). – Хозяева будут ужинать? (О! Вот и Кричера принесла нелегкая!) – Не сейчас, Кричер! Если ты не заметил, нас не было дома больше месяца, – сдерживаю я старого домовика, который чуть ли не прыгает от радости, приветствуя нас. – Дай нам хотя бы переменить одежду. Мы сами тебя позовем. В спальне все так же, как в день нашего ухода. Кричер явно тщательно следил за чистотой и, вероятно, каждый день менял белье на постели. Я сдергиваю покрывало и наслаждаюсь запахом и видом белоснежной простыни. Подхожу к шкафу, снимаю влажную рубашку и тут же чувствую руки Гарри, обнимающие меня сзади. От этого по всему телу сразу разбегаются мурашки, дыхание становится прерывистым, и волны совершенно запрещенного для меня в данный миг возбуждения зарождаются где-то внизу живота. – Поттер, что вот это ты сейчас делаешь, а? – как можно спокойнее говорю я. – У меня три дня назад был инфаркт, помнишь? Сверху я быть не смогу, а снизу – уж ты прости! – не хочу! – Умеешь ты все опошлить, – усмехается он и трется щекой о мое плечо. – Ты самый невыносимый человек на свете! И я люблю тебя больше жизни! *** После невероятно обильного и исключительно безвкусного ужина, состоящего «всего лишь» из ростбифа с жареным картофелем, мясного пирога, дюжины салатов и ревеневого крема на десерт (вот где я просто готов взвыть из-за утраченного, видимо, надолго чувства вкуса) и щедро приправленного сетованиями старого домовика на бездельников из Министерства, которые не потрудились предупредить «бедного Кричера» о возвращении хозяев, а «хозяева теперь будут думать, что Кричер уже стар и ни на что не годен, раз не способен приготовить для них достойную трапезу», я желаю Гарри спокойной ночи, а сам собираюсь спуститься в лабораторию и сварить наконец Сердечное зелье. Гарри с готовностью вызывается мне помочь, но я довольно резко отказываюсь, мотивируя это тем, что мне как раз сегодня необходима абсолютно трезвая голова, а рядом с ним я совершенно не в состоянии сосредоточиться. Немного обиженно буркнув: «Cладких снов!» – мой драгоценный старший партнер отправляется спать. «Ничего, – думаю я, – вот сварю себе зелье и извинюсь перед ним. Может быть, даже не один раз!» Оказавшись снова в своей излюбленной стихии, я забываюсь настолько, что какое-то время все злоключения последнего месяца – начиная со смерти Рона и Молли и нашего ареста и кончая поимкой Лестрейнджа и его признанием, не сулящим мне лично ничего хорошего – отодвигаются на второй план и как бы тускнеют. Я с упоением нарезаю стебли пахучей руты, наслаждаясь ее горьковатым чесночным ароматом, добавляю в зелье выжимку из корней болотного сабельника и сушеную черную бузину, одну щепотку толченого волоса единорога, пять капель сока крапивы, неспешно помешиваю десять раз по часовой стрелке и пять – против и оставляю готовое зелье, ставшее молочно-белого цвета, настояться еще полчаса, а пока присаживаюсь рядом с одной из очень редких книг по зельям, которые я, каждый раз радуясь, как ребенок Рождеству, обнаруживаю в бездонных закромах библиотеки Блэк-хауса. Ну, кажется, готово. Я снимаю с котла крышку, собираясь втянуть терпковатый, ни с чем не сравнимый запах, и... ничего. Абсолютно ничего не улавливаю, хотя из котла валит пар. Принюхиваюсь еще раз – результат тот же! Чувствуя, как сердце против воли забилось сильнее, я вызываю Кричера и прошу его понюхать зелье. Он докладывает, что отвар приятно пахнет пряностями с отчетливой ноткой чеснока (рута, а как же!). – Да, да, верно. Я просто хотел кое-что проверить. Спасибо, Кричер, – говорю я, едва сдерживая дрожь в голосе. Сперва вкус, теперь вот – запах. Да что же это такое! Судя по моему состоянию, снадобье надо было бы принять немедленно, но в любом случае придется ждать, пока немного остынет – если я обожгу горло и потеряю голос, то меня можно будет спокойно госпитализировать на пятый этаж Мунго, в компанию к потерявшим рассудок Лонгботтомам и Локхарту. Хотя нет – Локхарта больше пяти минут я не вынесу! Выпив наконец зелье, поднимаюсь в спальню. Гарри уже, разумеется, спит, трогательно по-детски подложив под щеку сложенные ладони (обычно это делаю я, и утром моя рука хранит на себе его запах). Запах! Теперь и это стало для меня недоступной роскошью. С нежностью смотрю на своего партнера и впервые за почти девять лет, что мы вместе, не испытываю желания – только бесконечную усталость и грусть от, кажется, неизбежного расставания. И раз уж я, скорее всего, обречен – необходимо хотя бы максимально обезопасить жизнь Гарри. Но и сдаваться без боя я тоже не собираюсь. Я укладываюсь рядом с Гарри, и, видимо, чувствуя мое присутствие, он, не просыпаясь, придвигается ко мне и прижимается спиной к моей груди. Я не представляю, как он справится без меня, и, прежде чем уснуть, даю самому себе клятву найти это чертово контрзаклятие. *** На следующее утро я симулирую сильнейшую простуду и головную боль. Гарри, как заправская нянюшка, пытается напоить меня горячим чаем с медом и уложить в постель (если бы он так же заботливо и мысли свои от меня закрывал, мне стало бы куда проще выполнить свой план!). Ну что ж тут поделаешь?! Ему всего двадцать семь, и слова «постель» и «уложить» иногда воспринимаются нами по-разному. Как бы то ни было, от предложения я в более-менее вежливой форме отказываюсь и советую ему покопаться в библиотеке в разделе наитемнейших искусств и хотя бы немного систематизировать книги, способные нам пригодиться. Сам же отправляюсь варить зелья, которые в ближайшие несколько лет могут, по моему мнению, понадобиться Гарри. Так как с чувством обоняния, по всей видимости, тоже пришлось расстаться, я под предлогом насморка прошу Кричера описывать мне запах того или иного зелья, чтобы исключить малейшую ошибку в приготовлении. Странно, но именно эта потеря огорчает меня несравненно больше, чем возможность наслаждаться вкусом принимаемой пищи, и даже отражается на моей непоколебимой уверенности в себе как в непревзойденном мастере зелий. Так что помощь Кричера, с которого я беру обещание не рассказывать хозяину Гарри, чем мы тут занимаемся, оказывается весьма полезной. Так в трудах незаметно пролетает первая с нашего возвращения домой неделя. За это время в «Ежедневном пророке» успевает выйти огромная статья, подробно описывающая проклятие, которое Лестрейндж (признанный виновным в трех смертях и покушении на мое убийство, уже единогласно осужденный Визенгамотом и препровожденный в Азкабан отбывать пожизненный срок) швырнул в Гарри. Рита Скитер в самых приторных выражениях распинается о нашей неземной любви, стойкости во время заключения и о той утрате, в приближении каковой никто не сомневается. И мгновенно к нам начинают относиться как к «почетным прокаженным»: нас заваливают письмами с изъявлениями сочувствия и – что уж там – соболезнованиями, но к дому на пушечный выстрел не подходят. Как я и предполагал, Рона и Молли похоронили через несколько дней после моего ареста на небольшом кладбище в деревушке Оттери-Сент-Кэчпоул. В газетах сообщают, что во время церемонии Артур в голос проклинал нас с Гарри, отказываясь принимать успокоительные зелья и не слушая увещеваний Джорджа и Билла, которые явно оказались в те дни в меньшинстве и в нашу виновность не верили. Джинни, в связи с потерей матери и брата совершенно потерявшая способность рассуждать здраво, пишет две коротенькие записки. Одна, судя по обилию пролитых слез на ней, послана сразу вслед за трагическими событиями в Норе и гласит: «Гарри, как ты мог?!», а вторая с сакраментальным: «Гарри, прости меня!» – приходит на следующий день после нашего оправдания. Единственные люди, которых не отпугивает проклятие, это Кингсли и, как ни странно, Гермиона. Ее отпустили из больницы, едва лишь прошли похороны (вот теперь у нее была настоящая угроза выкидыша), и она уже дважды за последнюю неделю пыталась связаться с нами через камин, а Кингсли – тот и вовсе аппарирует к нашему порогу буквально через сорок восемь часов после того, как подписал приказ о нашем освобождении. Гермиону от дома отваживает Гарри. Он отправляет ей подробное письмо, рассказывает о действии проклятия и клянется связаться с ней сам, когда браслет исчезнет. С Кингсли он предоставляет разбираться мне, и тут уже я использую все средства: от убеждения до угроз обратиться в прессу с разоблачениями беспечности нашего Министра, ставящего возможность покопаться в библиотеке Блэков выше жизни и здоровья столь важной персоны, как он сам. На что Кинг разражается хохотом, уверяет меня в моем абсолютном здравии, раз я способен язвить, как в старые добрые времена, и обещает прийти на помощь, как только мы будем согласны ее принять. После этого мы запечатываем камин и накладываем на входную дверь сигнальные чары. Еще через несколько дней крохотная заметка в «Ежедневном пророке» сообщает о скоропостижной смерти в Азкабане от полного магического истощения Родольфуса Лестрейнджа. К огромному огорчению Гарри (да и моему собственному сожалению), я накладываю табу на любые интимные отношения. По крайней мере – на ближайшие десять дней. Сердечное зелье, которое приходится пить утром и вечером, славится своим свойством вызывать сонливость и понижать либидо практически до нулевой отметки, и если мы не хотим повторного приступа, то, как это ни противно, необходимо потерпеть. Зато армия флаконов и бутылочек с различными зельями – от Костероста и кроветворного до небольшого количества Феникс Лакрима, сваренного мной еще для Рона – растет с поразительной быстротой. Я даже пишу для Гарри подобие реестра более продвинутых, чем Умиротворяющий бальзам, зелий – на тот случай, если он вдруг забудет, чем и от чего надо пользоваться. Что же касается проклятия, наложенного на Гарри, тут пока нет никаких продвижений. Гарри добросовестно сидит в библиотеке и штудирует книгу за книгой от корки до корки, но ничего похожего найти не может. Я обещаю со следующей недели присоединиться к поискам, надеюсь, что вдвоем мы справимся, хотя два громадных стеллажа, набитых книгами по Темным искусствам, оптимизма не прибавляют. И еще мне все труднее скрывать от Гарри полную утрату вкуса и обоняния. Я и сам не слишком хорошо понимаю, к чему эти тайны, я только чувствую, что ему НЕ НАДО об этом знать! Впрочем, не у одного меня в этом доме есть свои секреты. Гарри категорически отказывается рассказывать мне, почему же все-таки так неожиданно уволился из Аврората после своего оправдания. Я даже применяю «грязный трюк» и пытаюсь проникнуть в его в сознание, но мой молодой супруг внезапно вспоминает свои уроки окклюменции (которые он продолжил на специальном курсе по развитию ментальных навыков в Академии авроров) и, глядя мне прямо в глаза, уверенно ставит блок на эту часть своих воспоминаний. И лишь заметив мое изменившееся выражение лица (а подумалось мне в эту минуту, конечно, о сексуальном насилии, которому он мог подвергнуться в тюрьме от рук своих бывших коллег), Гарри на долю секунды показывает мне картинку, от которой у меня внутри все холодеет, дотрагивается рукой до моей щеки и с грустной усмешкой произносит: – Вот видишь, ничего такого, чего нельзя было бы пережить. Больше на эту тему я с ним не заговариваю. В один из дней после обеда Гарри, чмокнув меня в щеку, вдруг исчезает из дома. Я успеваю просмотреть совершенно отвратительную книгу по Темным заклятиям, когда в прихожей раздается звонок. Кого еще там принесла нелегкая и как, к лысому Мордреду, ему удалось обойти сигнальные чары?! Кричеру настрого запрещено открывать, поэтому я иду к двери, готовясь угостить непрошеного гостя парочкой не самых чистых заклятий. Дверь отворяется, и сначала я вижу только огромную охапку белоснежных роз, а вслед за ней появляется Гарри с широченной улыбкой на губах: – С годовщиной тебя, Северус! Я все надеялся, что ты как-нибудь сам проявишь инициативу, но ты, кроме своих зелий, в последнее время ничего и знать не хочешь... Понюхай, как пахнут, – он протягивает мне букет, а у меня внезапно спазмом перехватывает горло: и от цветов, запаха которых мне не суждено почувствовать, и от этого невозможного мальчишки, которого я люблю больше жизни. На глаза наворачиваются слезы, и у меня не получается их скрыть. – Ты становишься сентиментальным, Сев! – он ставит букет в уродливую подставку для зонтов, подходит вплотную ко мне и целует. – Я люблю тебя!