Проклятие (бойся страхов своих!)

Когда все это началось? Трудно сказать... Наверное, ближе к середине шестого курса. В то время роман Симуса и Невилла достиг своего апогея, а я встречался с Джинни – с веселой, красивой, стремительной Джинни. Она была замечательной подругой, преданным борцом ОД и чудесным партнером в квиддиче. О ней грезила во сне половина старшекурсников Хогвартса. И она сама выбрала меня. А я не испытывал к ней ничего, она была мне практически как сестра. Джинни же мечтала о любви, романтике, поцелуях и объятиях. Хвала Мерлину, в силу своего юного возраста большего она пока не требовала. А я разрывался между страхом обидеть ее и почти безотчетным пониманием, что мне нужно абсолютно иное. Ее мягкие губы совсем не прельщали, а округлые формы, сводившие других мальчишек с ума, вызывали даже некоторое раздражение. Мне хотелось (и сама эта мысль в первый момент ужаснула меня настолько, что от осознания своей явной ненормальности я несколько ночей не мог заснуть), чтобы рядом со мной был мужчина, и не просто мужчина, а человек намного старше, рядом с которым я сумел бы наконец расслабиться и перестать ощущать ответственность за весь магический мир, который видел бы во мне не Избранного, а всего лишь Гарри – со всеми моими тревогами и сомнениями. Меня совершенно не возбуждала «мышиная возня» Симуса и Невилла за пологом кровати Финнигана (эти двое частенько забывали про заглушающие чары). Один раз они даже позвали меня присоединиться к их «празднику жизни», но я запаниковал и отказался. Они не обиделись, заявили, что им вполне хватает друг друга, а предложение было сделано из чувства товарищеской солидарности. С Джинни мы расстались очень спокойно. Я набрался храбрости, объяснил, что девушки – это, по-видимому, все-таки не мое, и попросил прощения за ее возможные разбитые надежды. Насчет ее сердца я почему-то был более спокоен. Она весьма внимательно посмотрела на меня, прикидывая, стоит ли тратить на такого безнадежного идиота ее знаменитый летучемышиный сглаз, но ничего такого не сотворила, а просто бросила: – Дурак ты, Гарри Поттер, – развернулась на каблуках и ушла. А через два дня я уже снова увидел ее в обнимку с Дином Томасом. Я же испытал огромное облегчение. Наверное, я действительно был дураком. Но зато дураком свободным. Еще через месяц после этого, когда в ответ на мое очередное хамство на уроке ЗОТИ мой самый ненавистный учитель в Хогвартсе – Северус Снейп – назначил мне уж не знаю какую по счету отработку, Симус, проходя мимо, толкнул меня плечом, заговорщицки подмигнул и сказал так, чтобы нас не услышали: – Давай, Поттер, покажи класс слизеринскому ублюдку! – О чем ты? Он взглянул на меня с какой-то жалостью, словно я был калекой, и, присвистнув, заметил: – Да все только и ждут, чтобы ты этого гада доконал! Вот знаешь, Гарри, серьезно, если бы вы друг друга так не ненавидели, можно было бы предположить, что между вами что-то есть. Он же ни на кого так не бросается! Посмотреть, как ты его доводишь – это прямо загляденье! Мы тут с ребятами на галлеон поспорили: выдержит он твои фокусы до конца года или уйдет к драккловой бабушке. Я не обратил внимания на его болтовню, хотя во многом он был прав: о нашей со Снейпом взаимной ненависти по школе ходили легенды еще с моего первого курса. Он никогда не упускал случая снять с меня невесть какое количество баллов под любым предлогом, назначал отработку за отработкой, а я в ответ еще больше дерзил и огрызался. А уж после нашего совсем уж неудачного опыта частных занятий окклюменцией (когда я влез в Омут памяти и стал свидетелем, как над Снейпом-подростком издевался мой собственный отец с приятелями) дела пошли из рук вон плохо. И ведь я хотел подойти и извиниться перед ним: и за отца, который, по-видимому, здорово портил ему кровь во время их учебы в Хогвартсе, и за свое неуемное любопытство, но он всегда был такой неприступно-холодный, что я просто боялся разбиться об эту холодность, как волны разбиваются о скалы. В общем, я в тот вечер, как обычно, плелся на отработку, уже «предвкушая» долгие часы нудной и тяжелой работы, которой загрузит меня Снейп. Я увидел его издалека: даже с моим отвратительным зрением сложно было не узнать его высокую худую фигуру, только на сей раз никакой фирменной летящей походкой он не шел, а тащился, придерживаясь за стену, и ноги у него явно заплетались. «Пьяный», – сначала подумалось мне. Однако я отмел эту мысль, как совершенно абсурдную: во-первых, мне трудно было вообразить, что Снейп позволил бы себе напиться до такого состояния, назначив мне отработку ровно в девять (как-то не в его правилах было так терять лицо перед учениками), а во-вторых, на пьяного он был похож не больше, чем дядя Вернон на балерину Ковент-Гардена. Накинув мантию-невидимку, которую я по указанию Дамблдора весь год таскал с собой, и подобравшись к нему поближе, я заметил, что он весь дрожал мелкой дрожью и тихо постанывал на каждом шагу. Покопавшись в памяти, я понял, что пару лет назад и сам испытал нечто подобное. На четвертом курсе, на кладбище, когда Волдеморт пытал меня Круциатусом, у меня потом вот так же тряслись руки и ноги, а любое движение вызывало нестерпимую боль. Первым моим порывом было стянуть мантию и поспешить к нему на помощь, но затем я просто испугался. Я представил себе, что он со мной сделает, если я вторгнусь на его территорию и увижу его слабость. И я позорно сбежал. Я вернулся в гостиную Гриффиндора, объяснив недоумевающим Рону и Гермионе, что Снейпу было не до меня (в общем-то, в этом я почти не соврал!), и поэтому он перенес отработку на другое время. В ту ночь я совсем не спал. Моя совесть вцепилась в меня мертвой хваткой и не желала отпускать. «Ты бросил страдающего человека одного», – вопила она. «Но это же Снейп!» – пытался отбиться я. «Какая разница! Ты прекрасно знаешь, на чьей он стороне, откуда возвращался и почему был в таком виде! – не отступала она. – Ты обязан был помочь ему, даже если взамен он пустил бы в тебя Непростительное заклятие!» Бой с собственной совестью я проиграл немилосердно, а на следующее утро, притащившись в Большой зал дико невыспавшимся и с головной болью, увидел его – бледного и с залегшими под глазами тенями, но абсолютно прямо восседавшего за преподавательским столом. Только, как я успел заметить, тарелка перед ним была совершенно пуста. Сдвоенную пару ЗОТИ со слизеринцами в тот день тоже не отменили. Снейп вел урок как обычно, закончил тему об инферналах, задал написать эссе об этих «милашках» длиной не менее пятнадцати дюймов, а перед самым колоколом прошелся по ряду и остановился около нашей с Роном парты. – Поттер, – сказал он тихим голосом, от которого у меня мурашки побежали по всему телу, – вас не было вчера на отработке. Явитесь ко мне сегодня. В это же время. Он вернулся за свой стол, а я остался сидеть, впервые не найдя, что ему ответить, и невольно восхищаясь его мужеством. В отличие от других, я прекрасно понимал, ЧЕГО ему стоило весь этот день вести себя как ни в чем не бывало. *** Вот, наверное, с тех пор это и началось. Именно после того дня я принялся исподволь приглядываться к мрачному, язвительному человеку, который ни словом, ни взглядом, ни единым жестом не выдал перенесенных накануне пыток. Я чувствовал, что, помимо уважения к его несомненной стойкости, во мне зарождалось нечто иное. Я стал замечать ту небрежную элегантность, с которой Снейп откидывал назад свои длинные черные волосы, больше не казавшиеся мне немытыми и сальными. Неожиданно для себя я вдруг увидел красоту его проницательных черных глаз в обрамлении густых ресниц и тонких, как будто вылепленных скульптором, кистей рук. Я с удивлением обнаружил, что его голос отныне не вгонял меня в ступор, а скорее завораживал, даже когда этим самым глубоким голосом он рявкнул на меня однажды на отработке: – Я вам, Поттер, не девица, чтобы так на меня пялиться! Я словно раздвоился: одна моя половина все еще не могла простить ему пяти с половиной лет непрерывных придирок и унижений, другая же – хотела... понять его. У меня уже не получалось его ненавидеть, и мне все чаще думалось, что и он вовсе не испытывает ко мне неприязни. Как там тогда сказал Симус? «Если бы вы друг друга так не ненавидели, можно было бы предположить, что между вами что-то есть...» И как бы это абсурдно и дико ни звучало, я чувствовал, что «что-то» действительно происходило. Со мной – так уж точно. В последние месяцы семестра наши с ним отработки превратились в сплошное взаимное проявление стоицизма. Снейп не вставал из-за стола, чаще всего проверял и перечеркивал домашние работы ни в чем не повинных студентов, не поднимая головы от стопки пергаментов и не глядя на меня, только перо предательски дрожало в его руке. Хотя он с начала года вел ЗОТИ, отработки по-прежнему проходили у него в подземельях, и за это время я вычистил столько котлов и нарезал столько флоббер-червей, что хватило бы на всех зельеваров Британии. Его всегдашняя невозмутимость дала трещину лишь однажды. Он внезапно встал из-за стола, подошел ко мне и, остановившись на безопасном расстоянии, сказал: – Я хочу, чтобы вы уяснили это себе, Поттер. Как бы я ни относился к вам и что бы вы ни воображали о том, что испытываете по отношению ко мне, между нами ничего не может быть, пока... – Пока вы остаетесь моим учителем, сэр? – тихо спросил я, утыкаясь взглядом в парту и смаргивая непрошеные слезы. – Пока ВЫ остаетесь несовершеннолетним, – неожиданно мягко поправил меня он. – И, прошу вас, держите себя в руках на моих уроках. Не давайте мне повода назначить вам очередное наказание. Это одинаково тяжело и вам, по-видимому, и, представьте себе, мне. Можете идти... До конца года другого случая поговорить нам не представилось. Я, как он и просил, отныне не нарывался на отработки. Он старался не отыгрываться на мне перед всем классом. А потом... Потом он на моих глазах убил Дамблдора и сбежал. И ненависть к нему опять должна была поднять во мне свою змеиную голову, но… Этого не произошло. Он при мне хладнокровно послал Аваду Кедавру в человека, которого я, наверное, даже любил и уж точно безмерно уважал (это уже много позже я понял, как сильно манипулировал мной Дамблдор и насколько он мне лгал), а я не мог испытывать к Снейпу отвращения! Его поносили все кому не лень, от него зачаровали дом на площади Гриммо, в каждом выпуске «Поттеровского дозора» на него выливали ведро грязи. А я скитался по лесам в поисках крестражей вместе с Роном и Гермионой и против всех законов логики влюблялся в него все больше. Он все еще оставался убийцей Дамблдора для всех и для меня в том числе, и это терзало и рвало на части мою душу не хуже крестражей Волдеморта. Я сходил с ума и злился на самого себя и окружающих. И уж, конечно, никому об этом не рассказывал, даже Гермионе. Однажды я чуть не ударил Рона, назвавшего Снейпа грязным слизеринским убийцей... Когда в мои руки самым непостижимым образом попал меч Гриффиндора, мне показалось, что Северус где-то рядом, и я едва не бросился разыскивать его, но со мной снова был вернувшийся после страшной ссоры Рон, а также крестраж, который мы обязаны были уничтожить... Весь тот год я делал только то, что должен! Даже когда нашел Северуса умирающим в луже собственной крови! Кому какое дело до моего сердца, которое молило меня остаться с ним! Мой долг перед магическим сообществом никто не отменял, поэтому я наложил на его разорванное горло кровеостанавливающее заклинание, взял из коченеющих пальцев флакончик с воспоминаниями и отправился исполнять это трижды клятое пророчество. Просматривая его воспоминания в думосборе, я сразу догадался, что часть из них, особенно те, в которых он до сих пор якобы любил мою мать, подделка. Я предполагал, что львиную долю этих воспоминаний он показал мне по распоряжению Дамблдора. Зато там было одно очень важное для меня и явно подлинное... Северус спускается в подземелья. Его походка выдает усталость, она потеряла былую стремительность. Он заходит в свои комнаты, садится за письменный стол и придвигает к себе пачку пергаментов, но вместо того, чтобы проверять работы, снова и снова выводит на бумаге мое имя. Потом, как будто очнувшись, мановением руки стирает написанное, призывает из шкафа бутыль с огневиски, наполняет стоящий на столе стакан, залпом выпивает его и откидывает голову на спинку кресла. «Вот так вот, Гарри, – говорит он глухим голосом, обращаясь в пустоту, – ты, наверное, и сам уже все понял... Однако теперь это не имеет никакого смысла. Наши желания... Наши глупые мечты... Я хочу, чтобы ты жил, слышишь?! Хочу, чтобы ты любил! И чтобы любили тебя! Иди и не оглядывайся! Мне все равно не пережить эту войну!..» Как все же хорошо, что он ошибся! Я пошел в лес на встречу с Волдемортом и собственной смертью. И когда красноглазый маньяк навел на меня бузинную палочку, я думал только о Северусе и даже не почувствовал ударившую в грудь Аваду Кедавру. Так что любовь, видимо, второй раз спасла мне жизнь... _______________________________ * Ab ovo (лат.) – в буквальном переводе «с яйца». Устойчивый фразеологический оборот, обозначающий «с самого начала». https://ru.wikipedia.org/wiki/Ab_ovo