Проклятие (бойся страхов своих!)

Я стою в душе под горячими струями, смывающими с меня кровь. Душевную боль и тревогу смыть не удается. Что случилось с Северусом?! С моим Северусом, который был всегда так нежен со мной в постели, а меньше часа назад фактически изнасиловал меня. И было ли это изнасилованием? Я в одно мгновение почувствовал, как его движения стали внезапно резкими и грубыми, как из дарящих наслаждение они превратились в доставляющие боль, как сильные, обычно такие ласковые руки железной хваткой беспощадно впились в мои бедра. Настоящий же ужас я испытал, когда, в ответ на мое требование остановиться, он пробормотал нечто неразборчивое и принялся вколачиваться в меня еще грубее, разрывая и причиняя нестерпимые страдания. Повинуясь инстинкту самосохранения, я сделал то, на что никогда бы не решился ни при каких других обстоятельствах – отбросил его от себя чарами. И дальше все происходило как в маггловских фильмах ужасов, на которые я изредка ходил с Симусом и Дэвидом. Я совершенно не представлял, как это вообще возможно, но, похоже, Северус перестал ощущать что-либо: тепло, холод, прикосновения. Он был до смерти напуган. Ему было так плохо, что, оказавшись в ванне, он потерял сознание. Честно говоря, я и сам был близок к обмороку от боли, пока вытаскивал его из воды, одевал, укутывал в одеяло и укладывал в постель. Левитировать его я просто побоялся. Я совсем не хотел применять к нему магию, мне вдруг показалось, что в его состоянии это способно навредить еще больше. Я даже опасался приводить его в чувство Энервейтом и, наблюдая за ним, стоял у кровати до тех пор, пока его веки не дрогнули, а дыхание стало более глубоким. Только тогда я наконец занялся собой. Так что теперь я снова и снова пытаюсь переосмыслить, как это могло произойти и что, к Мордреду, творится с моим любимым человеком. *** Он изменился. Сразу же вслед за нашим «счастливым» оправданием и возвращением домой, он почти на две недели заперся в лаборатории с Кричером, наотрез отказавшись от моей помощи, свел все контакты со мной к минимуму и наложил абсолютный запрет на интимные отношения (ну это как раз было вполне объяснимо – он пил курс каких-то сердечных зелий, восстанавливаясь после недавно перенесенного инфаркта). Он опять стал мрачным и замкнутым, а в глазах появилось странное затравленное выражение, какого я никогда у него не видел. Я пытался расспросить его, узнать, в чем дело, искал причины его внезапной отстраненности в проклятом «браслете», отсчитывавшем обратный ход на моей руке. Он отмалчивался или односложно отвечал, что все в порядке, и закрывался еще больше. Даже Кричер, которого я умолял посвятить меня в подробности их с Северусом занятий в лаборатории, в ответ отнекивался и уверял, что обещал хозяину Северусу молчать. Опубликованные в «Пророке» статьи, смаковавшие «трагедию семьи Поттер-Снейп», за несколько дней превратили нас в изгоев, исключение составляли Кингсли и, к моей огромной радости, Гермиона – потерять еще и ее было бы теперь настоящим горем. Я запретил ей любые виды общения вживую, и тогда она прислала говорящего патронуса (не представляю, какие у нее еще остались счастливые воспоминания!) и твердо заявила, что ни секунды не винит меня в смерти Рона, а едва лишь «браслет» исчезнет, она снова вернется в мою жизнь, и – «пусть я только попробую не дать ей сделать этого!» И даже наше тотальное одиночество и, считай, полная отрезанность от мира не тяготили так, как происходящие с Северусом перемены. Это буквально сводило с ума и мешало сосредоточиться на поисках контрзаклятия, хотя я и просиживал в библиотеке часами. В первый же день после нашего возвращения из тюрьмы я попросил Кричера попытаться вспомнить все, что имело бы хоть какое-то отношение к древнему заклятию рода Лестрейнджей. Эльф долго и напряженно думал и в конце концов, горестно вздохнув, сказал, что никогда ни о чем подобном не слышал и, вероятнее всего, заклятие просто не применялось очень много столетий. Эти сведения практически не давали никакой зацепки и не уменьшали ни на йоту объем поисков, так как почти всем книгам по Темным искусствам, находившимся в библиотеке Блэк-хауса, было по нескольку сотен лет, и заклятие могло обнаружиться в любой из них или ни в одной. Я сидел в библиотеке весь день, штудировал фолианты от корки до корки и вылезал из своей норы глубоко за полночь, когда Сев уже давно спал. Приходилось тихо проскальзывать в постель, чтобы не потревожить его сон. А перед этим еще полчаса торчать в душе, снимая возбуждение, потому что я жаждал его прямо до потери пульса. Лед между нами начал таять, как всегда, внезапно, когда однажды за завтраком он вдруг спросил меня о причинах моего ухода из Аврората. Откровенно говоря, я уже и думать забыл о работе, которая когда-то казалась мне чуть ли не вторым источником счастья в моей жизни. Первым, разумеется, был Северус. Я совсем не хотел посвящать его в подробности ТОЙ ночи в тюремной камере – ему и так хватало волнений – и даже довольно бесцеремонно вышвырнул его из моей головы, когда он попытался использовать легилименцию. Но у него сделалось такое выражение лица, что пришлось показать ему силуэты двух избивающих меня авроров. Тоже, конечно, не фонтан! Но, по крайней мере, лучше, чем те ужасы, которые он совершенно явно себе нафантазировал. Вот после этого у меня и родилась идея насчет празднования пятой годовщины нашей свадьбы. И я был просто потрясен, увидев слезы в его глазах в ответ на подаренный мной букет роз... А теперь я стою под теплыми струями, скрипя зубами от боли. Самое странное, я не чувствую гнева или обиды по отношению к Северусу – я догадываюсь, что с ним происходит что-то по-настоящему страшное, и я вытрясу из него правду, даже если придется насильно поить его Веритасерумом. Он рассказывает... И я понимаю, какая пропасть разверзлась у него под ногами! Оказывается, он еще в тюрьме перестал ощущать вкус пищи, уже больше двух недель, как пропало обоняние... У зельевара! А сегодняшний вечер принес новый «подарок». Я судорожно стараюсь вспомнить, говорил ли Северус мне о своих страхах после того, как Лестрейндж кинул в меня проклятие, и ничего не приходит на ум... А он и не говорил... после... Он говорил мне об этом ДО всего этого кошмара, когда мы были счастливы, как два беспечных придурка. Немедленно успокойся, Поттер, командую я себе! Не время раскисать! Ему необходима твоя помощь! *** И мы приспосабливаемся жить на грани. Я наконец начинаю вести себя как старший супруг и в прямом смысле беру ответственность за жизнь и здоровье Северуса в свои руки: ему становится трудно справляться с палочкой и аппарацией внутри дома, и я слежу, чтобы он не упал на лестнице; у него совершенно пропадает аппетит от того, что еда кажется ему пресной, а потерявшие чувствительность пальцы не удерживают столовые приборы, и я буквально кормлю его с ложки. Он бесится и от унижения кричит на меня, а я в ответ обнимаю его, понимая, что он не ощущает моих прикосновений, но все равно видит и знает, что я его люблю. Так мы и учимся потихоньку, каждый своему: я – терпению, Северус – смирению. Мое уважение к этому человеку растет день ото дня: в его ситуации я бы, скорее всего, сделал с собой что-нибудь, а он понемногу приходит в себя, и мы возвращаемся в прежний режим и ежедневно устраиваем мозговой штурм в библиотеке. Ничего не находим, но упорно читаем эти проклятые книги как одержимые! Страх, что будет с ним дальше, подгоняет нас и заставляет практически жить в окружении фолиантов по Темной магии. Время работает против нас, и каждый день исчезающий сегмент на моем «браслете» напоминает о конце, уготованном Северусу. Но проходит месяц, и, слава Мерлину, в его состоянии не происходит никаких ухудшений. Наверное, мы наивные дураки. Потому что мы почти успокаиваемся. Как выясняется – рано, так как в одно страшное для нас обоих утро я с ужасом обнаруживаю, что Сев перестал слышать. Мир вокруг рушится. Чувствуя, что сейчас у меня будет выброс, я опрометью кидаюсь в ванную и в зеркале вижу собственную перекошенную физиономию. Ударом кулака разбиваю его, и брызги крови пополам с осколками стекла летят во все стороны. Я НЕНАВИЖУ СЕБЯ! Все эти смерти, все эти несчастья, свалившиеся на голову ни в чем не повинного Северуса, произошли исключительно потому, что поблизости очутился я. Симус, Рон, Молли, а теперь еще и медленно угасающий Северус! Я не могу больше этого выносить! Я лишь в данную секунду в полной мере осознаю, что за проклятие ношу на себе! Мои страх и отвращение к самому себе скручиваются в тугой узел в животе, а потом начинают выплескиваться вместе с рвотой. И в этот момент я ощущаю движение за моей спиной, и сильные руки обнимают меня поперек груди, поддерживая и не давая упасть. Северус. Даже в этот миг, испытав на себе ужас тотального одиночества и оказавшись отрезанным от мира звуков, он думает не о себе, а обо мне... *** Дом погружается в безмолвие. Потеряв слух, Северус перестает разговаривать. Видимо, ему трудно говорить, не слыша собственный голос. Писать ему также нелегко – перо выскальзывает из неловких пальцев, но он все-таки в состоянии таким образом высказать простейшие просьбы. Я догадываюсь, что придет вслед за глухотой, думаю, и он тоже, но оба стараемся держаться, хотя от тоски хочется выть. Горы просмотренных нами книг растут с каждым днем, а результат – нулевой. Я в отчаянии. Мне кажется, что эти проклятые Лестрейнджи никогда его не записывали, а мы гоняемся за фантомом. Сев пишет, чтобы я принес ему еще книг. Я покорно плетусь к полкам и набираю целую стопку, пристраивая сверху для равновесия довольно тоненькую старинную книжицу в переплете из змеиной кожи. Мы находимся в библиотеке уже скоро двадцать часов, и у меня слипаются глаза. Я подтягиваю к себе очередной толстенный фолиант и пытаюсь вчитаться в текст, но буквы расплываются у меня перед глазами... Я отрываю голову от столешницы, разбуженный каким-то резким звуком. Все тело задеревенело и болит. Сев сидит напротив меня, а между нами ширится лужица какой-то мерцающей жидкости, с легким шипением растекающейся по столу и оставляющей след на полированном красном дереве. Пустой пузырек, скатившийся на пол, валяется возле ножки его стула. И только тут я замечаю его глаза: они широко открыты, и, несмотря на то, что в их черных глубинах отражается свет магических факелов, я понимаю, даже если мой мозг отказывается это принять – он слеп. Его губы непрерывно шевелятся. Он словно повторяет раз за разом какую-то явно предназначенную для меня одного фразу. Я кладу руки ему на плечи, хотя он и не чувствует моих прикосновений, и ближе склоняюсь к его лицу. Его губы продолжают двигаться, и я, холодея всем сердцем, разбираю два слова: «Авада, умоляю!»