Слепая Судьба, или "C'est La Vie"

POV отца-альфы Я проснулся. Было раннее утро. В такую рань, да ещё и в выходной я обычно не просыпаюсь. Но в этот раз мне приснился кошмар, и пришлось прервать мой не такой уж и крепкий сон. Золотистые, не длинные локоны лежали на моей груди, а сам их обладатель, уткнувшийся мордочкой в моё плечо, обвил своими руками и ногами мою тушку. Мой супруг мирно посапывал, заключив меня заложником в свои цепкие объятия. Этот парень с необычным именем, принадлежал только мне, но и частично нашему взрослеющему сыну. Моему супругу его родители дали имя Ровен. Они были помешаны на средневековье, вот и выдумали, а точнее взяли это имя из той эпохи для своего сына-омеги. Да и наша первая встреча была столь необычна…

***

Это было семнадцать лет назад, ему тогда только исполнилось шестнадцать годков, и он ещё доучивался в школе. Я же тогда был молодым двадцатилетним студентом полицейской академии. Я тогда как раз в академии практику проходил. Мы с моими двумя однокурсниками патрулировали улочки города. В целом, было всё как-то тихо, так что мы чаще сидели в тёплом участке, нежели бороздили сырые, покинутые закоулки и людные улицы. Всё, что нам тогда попадалось, это мелкие хулиганства, лёгкие кражи и разборки водителей о месте стоянки. Но в один «прекрасный» день, мы все же столкнулись с настоящим делом, как мы, юные стажёры, тогда посчитали. Шмыгнув для обхода, как обычно, в один из закоулков, мы услышали возню, а пойдя на этот шум, нам открылась соблазнительная картина. Мы некстати обрадовались, ведь это было первое в нашей практике изнасилование. Точнее всего, лишь попытка, и не совсем наша… Имелось ввиду дело о попытке изнасилования наше. Хотя, как потом вылилось впоследствии, это было изнасилование сугубо мной. Что же мы увидели в тот момент. Прижатый коленями к земле молоденький, весьма потрёпанный омежка, пытался вырваться из крепких лап троих альф. Мы подоспели во время, они ещё не успели ничего сделать с бедняжкой, кроме как разорвать клоками его одежду и излупить. Пока мои напарники вязали насильников, которые потом окажутся не совсем случайными, я решил помочь омеге. Как потом выяснится, омега любил и доверял Маэлю, даже верил в его искреннюю любовь, хотя оба они не были истинными. Но Маэль жестоко использовал парня, не любив его ни капли. Наглому альфе надоело таскаться с девственным просточком, и он, позвав своих двух друзей, решил лишить омегу девственности, и изрядно над ним поиздеваться в компании своих друзей. После чего бросить наивного парня. Я подошёл к потерпевшему, подал руку, чтобы помочь ему встать. Я прижал его к себе, крепко обнял, он всё ещё дрожал и был весьма напуган. Вид омеги был чарующим и сладким: растрёпанные золотистые кудри, спутанные между собой, испуганные голубые глазки, маленький ровненький носик, тонкие поджатые сладкие розовенькие губки, порванная белая рубашка, остатками висящая на локтях и талии, порванные в районе задницы облегающие серенькие джинсы. Его запах врезался в мой нос, заставляя всё более и более оставить здравый рассудок и слететь со всех катушек. Это был такой сладкий и манящий запах лилий и морозной свежести, переплетённые меж собой. Его вид, дрожь, запах… Всё! Прощай моя крыша! В животе как-то особо затянуло, а моему органу было слишком тяжело томиться в столь, как оказалось, узких штанах. Здравый рассудок внезапно покинул меня, а животная страсть и ненасытное хотение проснулись с уничтожающей силой. Не понимая, что делаю, я набросился на беззащитного омежку, сорвал с него остатки брюк, наклонил, уперев его ладони в стену. Мои напарники, посадив в одну служебную машину несостоявшихся насильников, уже было хотели ехать, но, увидев моё бешеное выражение лица, разгорячённое желанием, сначала опешили, потом решили не вмешиваться. Они сели за руль машины, и направились с «трофеем» в отделение, перед этим оставив открытой, вторую машину с ключами в бардачке. За что я потом им буду благодарен. Омега же стонал и пытался вырваться, но вскоре поняв, что мою хватку не ослабить, обречённо отдался мне. Я же, как с цепи сорвался, ласкал, целовал его везде. Его запах и вид сводили меня с ума. Мои пальцы скользнули к сладкой и манящей попке, оставляя следы моих лап. Я ввел в манящий анус один палец, двигая им внутри. Хоть как-то растянув тугой проход, я добавил ещё один палец, из уст парня сорвался болезненный стон. — Ты девственник? — Изумлённо спрашиваю я. — Угу. — Простанал испуганный парень. Он весь сжимается, старается скрыть свою смущённую покрасневшую мордочку. В мыслях крутится: «не такой первый раз должен быть у парня, и я та ещё падла». Остатки здравого смысла советовали отпустить и защитить такого мягкого и доброго парня. Но совершенно не к стати в нос ударил его запах, причём запах усилился, а по внутренней части бедра потекла густая смазка. У парня началась течка, всё было не правильно, но остатки разума в миг меня покинули от такого вида, а страстное желание заглушившее здравый смысл обострилось, и я подставляю головку своего разгорячённого члена к его манящей дырочке. Вхожу медленно до упора и даю пареньку привыкнуть ко мне. Потом начинаю резко вдалбливаться в это одурманивающее, хныкающее тельце. Доведя обоих до оргазма, резко вытаскиваю член и кончаю на бледную спину омеги. Он изливается на свою мордочку и живот. Запах всё сильнее одурманивает, а по внешней стороне бедра парнишки обильнее и обильнее течет из задницы горячая белая смазка. Как потом оказалось, течка была преждевременной, началась на неделю раньше, чем нужно. Тут парень начал вилять задом, приглашая меня, ему было мало первого раза, да и что говорить, всё можно просто списать на течку. Долго приглашать и упрашивать меня не пришлось, я повторно вошёл в такую желанную, пульсирующую дырочку. Мы наслаждались друг другом. Парнишка снова кончил, ну и я долго не заставил себя ждать. Только в этот раз я не успел вовремя опомниться, залюбовавшись видом моего партнера. Внутри набух узел, связавший нас в сцепке. Вдобавок ко всему, я ещё и водил в тот момент носом по такой сладкой, тонкой шейке. Одурманенный запахом и оргазмом, я снова вышел из себя и впился зубами в мягкую плоть шеи. Парень жалобно пискнул. Я понял, что сделал ужасное, вылизывая капельки крови, выступившие не бледной шейной коже, но вытаскивать набухший узел не стал, так как не хотел причинять ещё большую боль парню. Стоять так с узлом в чей-то заднице было не удобно. Я аккуратно перебрался со своей «добычей» в так, кстати, оставленную открытой машину, в которой мы так и пролежали на заднем сидении около часа, пока не спал узел. Когда я вышел из парня, он зарыдал. Всхлипывая, он старался что-то сказать, но все его попытки были тщетны. Я так и не разобрал ни слова в его плаче. Я накрыл омегу пледом, лежащим в багажнике, вышел из машины, захлопнул дверцу и привёл себя в порядок. Глоток свежего воздуха дал мне шанс мыслить здраво. Тут мне в очередной раз вспомнилось сравнение меня со скотиной: изнасиловать невинного парня, да ещё и узлом повязать, о метке я благополучно забыл. Меня посетила единственная за всё это время здравая мысль: отвезти парня в больницу. Сев на водительское сидение, я открыл передние окна в салоне, и старался не дышать часто и глубоко, каждый раз при вдохе высовывая нос наружу. Ехать в таком положении было крайне неудобно. Измученный омега лежал на заднем сидении, поскуливал, постанывал и призывал ещё. Такое его поведение было обусловлено течкой, поэтому понимая это, я включил плеер, чтобы хоть чуть-чуть заглушить его манящие стоны и не сорваться вновь. Я еле добрался до ближайшей больницы, оставив его там. Благо много вопросов в больнице мне не стали задавать, увидев моё удостоверение и услышав от меня наглую ложь об его изнасиловании опасным преступником. Благо, врач был бетой, а медсёстры не особо интересовались. Именно тогда я и узнал, что течка парня началась преждевременно, из отрывка разговора врача со своей помощницей. Вернувшись в отделение, я то и дело ощущал на себе насмешливые взгляды сослуживцев. День прошёл пакостно, я всем сердцем желал, чтобы он поскорее закончился. Но ночь оказалась ещё хуже. Всю ночь мне снился тот омежка, раздвигая передо мною ножки, извиваясь, и прося ещё. Спать спокойно я не мог. На следующий день я ходил злой, не выспавшийся, с кругами под глазами. Из моей головы никак не выходил тот омега. Почему я так аморально поступил с ним. На третий день своих мучений я решил позвонить папе и спросить у него совета. В разговор вмешался мой отец, услышав «симптомы» он констатировал: — Сынок, единственное этому объяснение — он твой истинный. Иначе, почему его запах без течки на тебя так повлиял, и почему у него началась течка раньше. У твоего папы, в первое время, тоже течка была преждевременная, как только он меня понюхает. Голову напрочь сносило обоим… — Давай без подробностей! — послышался недовольный голос папы в трубке. Вот сто пудово папа сейчас покраснел аки помидор, вспоминая моё зачатие. — И что мне теперь делать?! — Спросил я. В телефоне послышалась тишина и два тяжёлых вздоха, а потом шёпот — Видимо наш сыночек уже вырос. — Конечно, вырос! Прекрати его считать уже своим маленьким дитяткой! — Грозно прошипел отец, а потом громко уже мне добавил, — Найти истинную пару, очень сложно! Не упусти свой шанс. Разыщи его, извинись, предложи жениться на тебе! Мы с папой желаем тебе удачи, если уж совсем будет всё хреново, мы тебе помочь постараемся. В трубке послышались назойливые гудки. Да, найти его это хорошая идея, вот только как?! Поиски заняли три недели, да только всё безрезультатно. В больнице мне отказались что-либо говорить. Да и как искать человека, если ты даже его имени не знаешь. Всё что я знал, это его внешность, да и то в потрёпанном виде, и его сладкий дурманящий запах. Ну не спрашивать же на каждом углу про златовласку с запахом лилии и морозной свежести, да и клеить фоторобот на каждом столбе не получиться, дохлый номер. Ещё знал то, благодаря чему, или вернее сказать, кому мы встретились. Точно! Благодаря кому мы встретились! Как я раньше о них не вспомнил. Я вытащил несостоявшихся насильников в кабинет и стал с пристрастием допрашивать. Двое мне не были ни чем полезны! Они видели омежку лишь раз, тогда когда собирались насиловать. Их я отправил назад, в камеру. А вот Маэль, зараза, знал всё о Моей омеге, и назло ничего не хотел говорить. В итоге, всё вылилось в мордобой. С улыбающейся наглой рожей, с разбитыми носом и губой из которых лилась кровь, Маэль всё же нацарапал на бумажке какой-то адрес, кинул бумажку на стол и добавил: — Он с родителями живёт! Только вот целомудрие своё бережёт и не подпускает к себе никого! Даже его родители уже давно хотели его с кем-то свести, да без толку. — Вот так значит, он берег, а я, как последняя сволочь лишил. На этом его откровения закончились. И я распорядился увести его в камеру. Я всю дорогу сжимал заветный листок, на котором был нацарапан адрес моей судьбы. Стоя перед нужной дверью, я мялся, собирался с силами. Постояв несколько минут, я нажал на звонок. Открыл дверь немолодой щуплый омега в цветастом халатике и кружевном фартучке. Он предложил мне пройти в квартиру. -Эм… Я по поводу вашего сына, — Начал было я, замявшись. Отчего на добродушном лице омеги появилась тревога. — А что такого натворил мой Рови? — Дрожащим голосом спросил он. И не удивительно, что последовал такой вопрос, я то тогда стоял перед ним в полицейской форме, внезапно явился не пойми зачем и его сыном интересуюсь. — Э… Рови? — Удивился я услышанному имени. — Ах, да, извините! — Поспешил поправиться домохозяин. — Моего сына зовут Ровен, я его зову Рови. Да, имя странное! Зато краси-вое… Ах, да! Что же мы стоим в прихожей, прошу в гостиную! Я последовал за гостеприимным омегой в небольшую светлую залу, где мы разместились на мягких диванчиках у стола. Хозяин принёс поднос с ароматным травяным чаем и тёплыми булочками. — Выпечка ещё не совсем остыла, — добродушно сказал он. — Надеюсь, вам понравится. Булочки и вправду были вкусными. Попробовав их, и отпив немного травяного чая, я выжидательно уставился на омегу. — Ну что ж! Разрешите представиться, Алексей Михайлович Перов. По профессии я домохозяин, слежу за «семейным очагом», жду с работы своего супруга, забочусь о нашем сыне. Кстати, вы как раз по поводу Рови пришли. — Добродушно, по-семейному рассказывал омега. — Да, по поводу вашего сына. Как вам сказать — Замялся я, не зная с чего начать непростое повествование. И всё, на что меня хватило, было лишь — Понимаете, мы с вашим сыном истинные. Алексей Михайлович удивился, но остался по-прежнему спокойным. — Мне надо увидеть вашего сына. Ровена, да? — Интересно — Спокойно и тихо ответил домохозяин. — Вы не знаете его имя, а утверждаете что истинные. А я ведь не знаю даже, как вас зовут. — С тяжёлым вздохом закончил он. — Простите, нужно было с самого начала представиться. Александр Николаевич Мореев. Можно просто Алекс. Учусь в полицейской академии, на данный момент прохожу стажировку в местном участке. Но не в моей работе суть. Дело в том, что я с вашем сыном… — Я не знал, как и сказать, но Алексей Михайлович оглядел меня всего отяжелённым взглядом и поразил ответом. — Вы изнасиловали моего сына. Давайте называть вещи своими именами, уже взрослые оба. — Как-то спокойно выдал он, отводя свой взгляд в сторону. Я опешил. Такое либо не будут знать, либо закричат, нагрубят, будут недовольно относиться к тебе. А тут так спокойно, как будто само собой разумеющееся, обыденное дело. — Я вижу, вы удивлены. — После паузы продолжил омега. — Но я даже в некоторой степени вам благодарен. Ещё похвально и то, что вы не сбежали, попользовавшись моим мальчиком, а приняли ответственность и пришли сюда. Лукавить не буду, расскажу, как было. После случившегося Рови пролежал неделю в больнице, под наблюдением врача. Он и до этого был необщительным ребенком, а после такого перелома в его жизни совсем ото всех закрылся. Я сильно переживал. Он ещё не совсем понимает, что такое истинный или что такое отношения. Ведь вы были тогда у него первым во всех отношениях. Пару дней назад, на занятиях он упал в обморок, а вечером его подташнивало, тошнота не прекратилась и на следующий день. Я, разумеется, повёз его в больницу. Там, сделав все необходимые обследования, меня обрадовали: мой малыш беременный. Но вот Рови это огорчило ещё сильнее. В начале у него была истерика, он желал избавиться от ребёнка, которого так некстати получил. Но потом переменил своё решение, ведь это его маленькое чудо, живущее внутри его животика. Он не в состоянии убить маленькую жизнь, зарождавшуюся в нём. Он принял решение воспитывать его в одиночку. В последние дни, образ его насильника стал проявляться в его памяти, и он постепенно начал влюбляться в отца своего ребёнка, но ему кажется, что он никому не нужен, что им попользовались и бросили. Моему мальчику очень хочется, чтобы у него родился альфа, который был бы похож на своего отца, то есть на тебя Алекс. Сейчас ему особенно тяжело. — Какой же я дурак! — Схватившись за голову причитал я. — Все мы по молодости делаем ошибки, но не все мы можем за них ответить. — Прохладная мягкая рука легла на мои колени. Добродушные глаза с мелкими, чуть проступившими в уголках морщинками одобрительно смотрели на меня. Мне стало легче. — Я хочу взять их обоих, заботиться о них. Отдайте вашего сына за меня замуж — умоляюще просил я, встав на колени перед моим будущим тестем. — Встаньте! Вы мне понравились. А вот о семье говорите с Рови. Это будет сейчас тяжело, он разучился доверять кому-либо. Но я буду рад, видеть вас в моей семье. — Можно я поговорю с ним?! — С надеждой спросил я. — В данный момент это не возможно. — Ответил Алексей Михайлович, но видя, что я приуныл, добавил — Он в данный момент на учёбе, но скоро должен прийти. У вас есть время подождать? Мы сидели, пили чай с булочками и разговаривали о наших семьях, жизни и ошибках, совершённых в прошлом Алексеем Михайловичем. Я постоянно извинялся за то, что сотворил с его сыном, а он мне добросердечно всё прощал. Я ещё не видел такого доброго человека. Щёлкнул замок входной двери. Дверь стукнула. Послышалась возня из прихожей. Скрипнула дверь ванной комнаты. — Это кажется Ровен пришёл с занятий. Идите, поговорите с ним. Получив одобрение своего будущего тестя я направился в ванную комнату. Но зайти всё ещё не решался. Украдкой, подобно какому-то мелкому воришке смотрел в щель приоткрытой двери. Мой омега крутился перед зеркалом, рассматривая и щупая алеющую метку на шее, возмущаясь себе под нос: — Ну кому я теперь такой нужен! Такой красавец: беременный и с чужой меткой на шее?! — Рассуждало со своим отражением это чудо, названное Ровеном. — Меченный, обрюхаченный, без альфы. Гнусное чудовище, в сторону которого никто так и не посмотрит. И что бы там ни отец, ни папа не говорили, всё равно придётся влачить одинокое нищенское существование с ребёнком на руках. — Он оторвался от метки и стал поглаживать свой всё ещё впалый животик, — Один ты у меня, малыш. Я тебя не брошу, буду сам воспитывать. Ведь теперь я жалкая шлюха, не имеющая ничего кроме ребёнка, и брошенная на произвол судьбы влачить жалкое одинокое существование. Всё! Не могу больше слышать это самобичевание. Фраза «жалкое одинокое существование» произносимая им так часто, мне порядком осточертела! Распахиваю дверь комнаты и говорю, смотря через зеркало ему прямо в глаза: — Это не так! Я тебя не оставлю! Ни тебя, ни нашего малыша, любимый. Ты не одинок, потому что очень нужен мне! Омега развернулся в прыжке как ошпаренный и вжался в холодный кафель. — Не подходи ко мне! Стой, где стоишь! И что значит НАШЕГО малыша! — старался он говорить гневно. Но получалось у него только шептать, да и очень чувствовались в его голосе нотки страха. — Ребёнок мой. И ты мой! — самоуверенно ответил я, вмиг приблизившись и обняв его. Он старался высвободиться из моих объятий, но был очень слаб. Сдавшись, он развернулся ко мне спиной и съёжился. Я чувствовал, как всё его тело пронзает дрожь. Но я не желал отпускать такого желанного и ароматного, МОЕГО омегу. Мои руки обхватили сначала хрупкую грудь, затем этот желанный, в скором времени округлившийся животик. Я водил носом по его бледной тонкой шее, целовал поставленную мной метку. Он же стоял обессилев, опустив глаза вниз. Он дрожал, не в силах вырваться из моих цепких лап. Я прильнул своей грудью к его ровной костлявой спине, зарылся носом в его золотистые кудри. И только сейчас я почувствовал, что запах моего милого изменился, к его аромату добавился ещё какой-то, нежный и слабо уловимый. Я понял, это запах нашего ребёночка. Мы долго так молча стояли. Он обреченно, я радостно-собственнически. Пока в зеркал не возникло позади нас отражение Алексея Михайловича. Он посмотрел на наши объятия и сказал: — Не хочу прерывать вашу идиллию, но я уже накрыл на стол, пойдёмте обедать. — Пап! — Возмущённо отозвался Ровен, на что папа лишь улыбнулся и скрылся за дверью. Ели мы в тишине. Ровен уткнулся в свою тарелку, я же не спускал с него глаз. Мне казалось, что и вечности не хватит, насмотреться на него, как в последний момент своей жизни я старался уловить каждую его ямочку, каждую черту. Два месяца я ходил за ним, вымаливая прощения и признаваясь в искренней любви. Поначалу он боялся меня. Затем просто молча смотрел на меня. Потом уже стал разговаривать со мной. Но до конца не открывался. Постепенно я стал вливаться в его семью, познакомился и с его отцом. Тот оказался полной противоположностью своего супруга, и если бы не Алексей Михайлович, Альберт Викторович верно бы прибил меня. Но по прошествии времени и он признал меня частью своей семьи. Но вот Ровен никак не признавал во мне своего любимого и отца его ребёнка. Однажды Алексею Михайловичу понадобилось уехать на один день. Альберт Викторович был на сутках. Ровен остался дома один на седьмом месяце своей беременности. К тому моменту его животик был уже кругленьким. Я зашёл к нему после своего дежурства. Каково было моё потрясение, когда я увидел моего омегу, лежащего на полу в кухне. Меня охватил неимоверный страх, что я могу потерять своего любимого. Я растерялся, забыл о скорой помощи и вообще о мире, существующем вокруг меня. Я старался самостоятельно привести его в чувства. А он смотрел на меня через полузакрытые глаза и умолял лишь одно, спасти его ребёнка. Я тогда совершенно обезумел. — Живи, слышишь! Я люблю тебя, очень люблю! Так что не смей умирать!!! Нам с тобой ещё нашего сына воспитывать! Дыши! Глубокий вдох… Выдох… Давай! Живи, слышишь, только живи! Любимый мой, ненаглядный. Моё солнце закрыло глаза и полностью обмякло в моих объятиях. Тут я вспомнил про телефон. Одной рукой держав моего омегу, другой набирал скорою помощь, снова и снова дрожащими пальцами мажа по клавишам и проклиная весь мир и себя в первую очередь. С девятой попытки я всё же набрал номер. Четыре длинных гудка были для меня огромной вечностью. Но вот на другом конце провода раздалось спасительное «Алё». Дальше всё как в тумане. Приезд врачей, тряска в карете скорой, больничные коридоры и палата… Наконец, мне разрешили войти к нему в палату. Он лежал на постели такой бледный, что почти сливался с постельным бельём. Я сел возле его кровати на колени, положил голову на простынь, гладя своей рукой его бледное запястье. От пережитых потрясений я и не заметил, как провалился в объятия морфея. Тут вдруг я почувствовал лёгкие касания и поглаживания по моей голове. Нежная рука ласкала мои волосы. Я открыл глаза. Ровен пришёл в себя. Мы долгое время, молча, смотрели друг на друга. И почему-то я выдал: «Ты выйдешь за меня?» — Хорошо. — Прошептали пересохшие губы моего любимого. «Хорошо» отголоском раздалось в моей голове. «ХОРОШО» ходило в моём мозгу. «ЧТО?!» Он согласился!!! Быть не может. Мне послышалось. Я вопросительно посмотрел на моего омежку. Тот кивнул одобрительно головой. Радости моей не было предела. Я вскочил на ноги и вылетел в коридор. Звонок Алексею Михайловичу с радостным возгласом в трубку «Папа». Звонок моим родителям с радостными вестями. Подача заявления в ЗАГС. Когда я вернулся в палату к моему любимому, у него уже сидели его отец и папа. Увидев меня, мой омега надул губки и отвернулся. Неужели я его неправильно понял… неужели мне показалось… Я осторожно подошёл к нему: — Что случилось, милый? — Как это что! Бросил своего умирающего мужа одного! И ещё что случилось! Я так и сел с открытым ртом на пол. Наступила неловкая тишина, которую разорвал звонкий смех Алексея Михайловича. Через неделю Ровена выписали, но строго настрого велели следить за его здоровьем. Через полмесяца мы расписались. Свадьба была скомканной и в тесном кругу, как говорится, сугубо семейном. Ведь я волновался за здоровье теперь уже моего любимого супруга. Последние два месяца беременности моего чуда прошли особенно тяжко для меня. Ровен не упускал шанса поиздеваться надо мной и погонять меня. Ночной объезд всех круглосуточных магазинов, в поисках очередного заказа моего омежки, вошёл в моё привычное расписание. Но это было и несомненно самые прелестные годы моей жизни. Сидеть рядом с моим драгоценным мужем, чувствовать как он кладёт свою кудрявую голову на моё плечо. Ощущать, как наш малыш пинается в животике Ровена. В последнее время своей беременности Ровен особенно обижался: — Ты намного больше любишь мой живот и моего малыша! — Он капризно жаловался, а я вновь и вновь старался его заверить. — Тебя я люблю больше всех на свете! И малыш не твой, а наш! Я всё же его отец! — А я его нежно любимый папочка. И вообще, омеги больше похожи на своих пап! — Не уступало мне моё сокровище. Он меня простил за мою выходку. И даже благодарил судьбу, что тогда столкнула нас в той подворотне и связала ребёнком. Роды проходили тяжело и долго. Меня не пустили в палату. Я места себе в коридоре не находил, пока не услышал пронзительный детский плачь. По моим щекам побежали слёзы. Я никогда не плакал. А тут… Я не мог их остановить, да, и понять, с чего я рыдаю тоже не мог. Я опустился на стул и просто уставился в одну точку на стене. Алексей Михайлович забеспокоился, не вызвать ли мне медсестру с нашатырём и не позвать ли врача. Но его супруг заверял, что со мной всё хорошо, и это просто признаки первой чувствительности отцовства. Вышел врач, принимавший роды, и разрешил нам ненадолго увидеть родителя и новорождённого, прежде чем их увезут в спец. палату. В палате витал противный запах крови. Тревога не покидала меня, пока я не коснулся измученного лица моего милого Ровена, улыбающегося и протягивающего мне свёрток с розовым и мокреньким малышом, кривящим маленькую рожицу. — Это Николос — наш сын! — Признал наконец-то, что он наш сын! Стоп! Ты что, уже ему имя дал! Без меня?!! — Я сказал, Николос, значит, будет Ником! Я так решил! — Твёрдо констатировало моё чудо. — Да, они часто так будут цапаться по пустякам. — Прошептал отец Ровена, стоя у двери в объятьях мужа. — А мне кажется, они очень хорошо поладят, и будут крепко любить друг друга! И кстати, они чем-то похожи на нас. — По-обыденному спокойно и тихо произнес его супруг. И он был прав. Были у нас ссоры, но мы быстро мирились. Я безумно люблю моё лучезарное чудо. И моё чудо так же любит меня. Николос подрос. Были и сложности в его воспитании. А самое сложное — это были первые четыре года. Когда Ник требовал особой родительской опеки. Как раз в это время Ровен проходил практику в больнице, а мне нужно было обосновываться на своём уже постоянном рабочем месте. Часто просили посидеть наших родителей с их внуком, но они только рады были, особенно наши папы-омеги. А эти пелёнки, бутылочки, соски! Как же сложно оказалось воспитывать маленького ребёнка, заботиться о нём, когда сам ещё только переступил порог взрослой жизни и только вчера распрощался с детством. Но потихоньку у нас всё получилось. Ник вырос красавцем, умницей, нашей опорой и радостью. Мы очень его любим, и, конечно же, любим друг друга. И почему я именно сейчас вспомнил эту давно прошедшую историю. Неожиданно для себя я заметил, что всё это время жадно пялюсь на личико моего сладенького. Всё я в нём люблю: его характер, золотистые короткие кудри, уже давно превратившиеся в локоны до плеч, чистые голубые глазки, маленький ровненький носик, тонкие, такие сладкие розовенькие губки, изящную шейку, меченую мной, его стройную фигуру, упругую маленькую попку. Моё чудо зашевелилось, ткнув меня острым локтем в живот. Вот ничего не меняется в его характере. Такой же вредный, не упускающий возможности поиздеваться надо мной, но безмерно любящий меня, мой любимый омега. За то время, пока я вспоминал давно минувшую историю, пролетело много времени. Скоро должен проснуться наш обожаемый сын, а мы с супругом уйти на работу. Моё спящее золотце лениво попыталось открыть глазки. Уловив мой взгляд на себе, он расплылся в лучезарной улыбки. Я чмокнул его в носик. — С добрым утром! — смущенно промурлыкало моё солнышко. — С добрым! — ответил я и попытался встать, но был остановлен цепкими лапками. Ровену не хотелось вставать, и я его понимал. Сейчас бы отдал всё, чтобы вот так лежать в обнимочку всю жизнь и любоваться им. Но нам ещё надо было думать и о сыне. — Надо приготовить завтрак и проводить Ника в колледж. — Угу. — Лениво согласился супруг и, расцепив объятия, нехотя слез с кровати. Я последовал за ним. Одевшись, мы направились к кухне, из которой уже вылетал на всех парах Ник. Вид его был «малость» растрёпанный: футболка натянутая поверх брюк, неудачно заткнутая за пояс и торчащая кое-где хвостами, на одном плече куртка, на другом, препятствующий её полному напяливанию сумка. Волосы растрёпанные, а в зубах наполовину запихан бутерброд с колбасой и сыром. — А есть ты не будешь?! — Возмущенно спросил Ровен. — Пап, вы с отцом ещё подольше позажимайтесь в спальне! В тёплой кроватке наверное приятно с любимом бездельничать! А я уже опаздываю в колледж. — В отличии от застенчивого папы в молодости, Ник был очень наглым. С его языка вот так запросто могли срываться грубости. Своим поведением и взбалмошностью он больше напоминал маленького альфочку, хоть по гендеру и являлся омегой. — Ну, хоть с собой что-нибудь возьми перекусить! — Не унимался Ровен, запихивая сыну в сумку булочки, которые он наспех упаковал в пакет. — Ладно, пап, не в первый раз! — И приведи себя в порядок! — кричал супруг уже вдогонку сыну, открывающему входную дверь. Завтракали мы на скорую руку, Ник был прав, мы слишком засиделись, а вернее залежались в нашей тёплой кровати. После завтрака мы собрали необходимые для работы вещи и сели в машину. Ровен часто обижался, что я не даю ему водить нашу общую машину, хотя он уже сдал на права и получил их. Но всё же я боялся пускать свое ненаглядное и драгоценное солнышко за руль. Проводив его в больницу, где он работал, я со спокойной совестью направился в свой участок нести службу. День выдался такой же как все, только вот непривычно солнечный и яркий. Происшествий особо не было, только мелкие воришки и сумасшедшие старушки-омежки. Вечером мы как всегда, в спокойном и размеренном ритме собрались за семейным ужином. Вот так в основном и тянутся наши обычные будни, которым к сожалению или к счастью пришлось закончиться. Ведь наш сын уже вырос и стал совсем большим, о чём мы с Ровеном подзабыли.