The world of Fantasies

      Соленый запах моря действовал на неё ничуть не успокаивающе. Наоборот, волны, что бушевали, что толкали корабль из стороны в сторону, ещё больше заставляли её сердце тревожно биться в груди, отдаваясь болезненной пульсацией в ушах и страхом, что достиг даже кончиков пальцев. Теплые капли, которые попадали на её кожу, будто бы обжигали, вынуждали испуганно вздрагивать каждый раз.       Упорно стремясь разглядеть на горизонте признаки его кораблей, она не ощущала боли от палящего солнца, что заставляло её глаза слезиться. И вовсе не слышала перешёптывания гребцов, не обращала внимания на осуждающий взгляд голубых глаз его брата, которым тот сверлил её, понимая, чем чреват такой поступок.       Быть может, это было ошибкой? Быть может, вовсе не стоило поддаваться этой страсти, этому наваждению, что хранили глаза юноши, отливающие зеленью? О чём она вообще думала, взойдя на борт этого корабля? Как она могла позволить себя уговорить на это безрассудство, за которое заплатит не только она? Был ли это правильный выбор? Могла ли она позволить себе поддаться чертовой надежде, что запылала так ярко?       Ответов не было, лишь тишина. Бесконечная и необъятная, такая, что хранит в себе самые страшные тайны и самые жуткие признания, совсем не приемля ложь. Потеряла голову ведь от того внимания, что он ей дарил и от тех тёплых слов, что шли в разрез с годами грубости и холода, но в то же время и того отчаянного жара, с которым вовсе не он её всегда брал. Безудержно, напористо, лишний раз доказывая своё превосходство, шепча ревнивые слова, подтверждающие извращённость этой любви. Неизменное, чересчур частое: «ты принадлежишь мне», отпечаталось в её сознании, на её сердце, что так беспокойно билось в груди, вынуждая слёзы стекать по щекам.       Сковывая её в крепкие цепи, что состояли из агонии и безразличия, он привязал её к себе, вынудил подчиняться, вынудил беспрекословно следовать за ним. Грозный царь, сильный и мудрый правитель, умелый воин и совсем не понимающий, нечуткий муж, привыкший отдавать приказы, привыкший повелевать и получать в ответ полную покорность.       — Что с тобой, любовь моя? — его руки такие мягкие, такие ласковые и нежные, вовсе не мозолистые и уж точно не грубые, не хранящие на себе удушливые смрад смерти и крови, пролитых во имя империи.       Его губы слишком шелковистые, теплые, чуть влажные, совсем не такие, что касались её прежде на протяжении долгих лет. Клаус Майклсон не умел быть нежным, он не умел искренне улыбаться и дарить ей поддержку. Мог лишь одаривать её хмурым взглядом, касаниями сильных рук и безумно горячими прикосновениями губ, что умело дарили ей наслаждение.       — Он придет за мной, — шёпотом ответила Кэролайн, поворачиваясь к Стефану лицом, всматриваясь в благородные черты сына царя, того мужчины, что сумел вдохнуть в неё жизнь; того, кто подарил ей этот краткий миг счастья: светлого и яркого, не обремененного болезненной связью.       — Нет-нет, — отчаянно замотав головой, царевич мягко ей улыбнулся, беря дрожащую ладонь в свои руки, чуть крепче сжимая, и так старательно пытаясь успокоить, — Из-за женщины войны не будет. Он не станет…       — Ты не знаешь Клауса! — ей лишь оставалось перевести взгляд на горизонт, будто бы в ожидании, что вот-вот появится его грозный флот, во главе с ним, её мужем, тем, кого она рискнула предать, сбежав с другим мужчиной.       Этого он точно не простит, не позволит себе оставить эту дерзость, этот удар ниже пояса, без ответа. Он соберёт под своими знаменами тысячи воинов и двинется на них войной, сметая всё на своём пути, не щадя никого. Лишь вопрос времени, когда его гнев их коснётся.       — Тогда… — Стефан чуть помедлил, решаясь, стараясь побороть свой страх и подавить в себе эгоистичное желание жить, так же, как и голос разума, что нашёптывал ему развернуться пока не поздно и вернуть её в чужие объятия, тому, кому она принадлежит по праву, — … я скажу ему что ты моя, а ты будешь в безопасности. Ему не взять Трою. Аполлон нам благоволит, даже Посейдон проявил благосклонность. Просто посмотри, как быстро мы движемся, Кэролайн. Сами Боги на нашей стороне, любимая!       Его слова вызвали улыбку на её губах, вынуждая сердце наполниться таким светлым и чистым теплом, которого никогда не возникало с другим мужчиной. Ведь он вызывал в ней совершенно иные чувства: слишком яркие, находящиеся на болезненной грани, выворачивающие душу и сердце наизнанку. Со Стефаном всё ощущалось по-другому. Он стал её тихой гаванью, в которой она смогла скрыться от бушующих волн, что порождал собою Никлаус.       Стефан, в отличие от её мужа, поклонялся, безропотно верил в Богов. Он так отчаянно утверждал, что те обязательно их защитят за крепкими и неприступными стенами Трои, но Кэролайн уже понимала, что они обречены. Боги их не спасут. Для неё Клаус являлся Богом — грозным, несущим смерть и разрушение.       — Ты ещё так юн, — она нежно провела ладонью по его щеке, смотря на него таким мудрым взглядом, будто бы была старше его на сотню лет, а вовсе не на год.       Смерть была так близко, буквально витала в воздухе, заглушая всё остальное, будто оповещая её о его приближении, вынуждая сердце сжиматься от страха и обречённости. Всего лишь вопрос времени.       Клаус не любит править, не любит решать государственные дела. Нет. Совсем нет. Он был рожден завоевателем, тем что не боится умереть на поле боя от острого клинка. Вовсе не боится проливать кровь. Убивать его удел. Это то, в чём ему нет равных. Он одержим жаждой власти, он одержим войной. И ею… она его страсть. Она — та, кто ему принадлежит; та, кто прежде трепетно любила, наивно веря в его доброту. Но всё напрасно.       Клаус слишком жесток. Он не умеет идти на уступки, идёт по головам, не подчиняясь людским законам, впрочем, как и божьим. Он оказался выше всех устоев, выше всех правил, всегда с пренебрежением смотря на жесткие рамки, в которые себя загоняют люди.       Война за войной, сотни сражений и ни одного поражения. Он всегда выходил победителем из любой схватки, презрительно морщась от слухов, которые пускали простолюдины, с благоговейным страхом шепча что он Бог, покинувший Олимп, а, быть может, и подземное царство. Уж слишком много крови на его руках, слишком много убитых на его счету. И не было предела этой жестокости и алчности, которая овладела им уже давно.       Клаус неизменно возвращался к ней после очередной громкой победы, сотрясавшей мир. Врывался в её покои посреди ночи прямо с дороги, всё ещё храня на себе запах пота, пыль, грязь и усталость от долгих дней, проведенных верхом. Лишь бы властно притянуть её к себе, лишь бы утолить свой голод по вкусу её губ, освежить в памяти тихие и сладостные стоны, вспомнить вновь её запах и нежность кожи.       Она с жалостью смотрела на лица людей, на улочки Трои, на царя, который ей мягко улыбнулся, принимая и вовсе не бросая осуждающего взгляда на своего сына. Она смотрела и понимала, что всего этого больше не будет, понимала, что натворила, понимала, что уже поздно идти на попятную. Совсем скоро он придет. Клаус обязательно её отыщет и… убьёт. Точно убьёт, пронзив клинком своего верного меча. Предательство он не простит даже ей.       Кэролайн оказалась права. Он выследил, сея хаос, проливая кровь и сжигая города. Он шёл за ней, сообщая об этом всему миру. Он убивал, не боясь проливать и свою кровь, не боясь новых шрамов на теле и гнева Богов. Он сам стал Аресом, а, быть может, Гадесом, что вознамерился вернуть свою Персефону. И от этого становилось лишь страшнее.       В ту роковую ночь Кэролайн так и не смогла сомкнуть глаз, ощущая прохладу ночного ветра, бездумно уставившись взглядом на полыхающий огонь. Всматривалась в него так, будто бы он мог ей помочь, будто бы мог дать ответы на все интересующие её вопросы, а подсознание безжалостно играло с ней, вынуждая её в бликах пламени разглядеть его грозное лицо. А, быть может, оно её просто предупреждало? Быть может, этот знак послали ей Боги?       В ту же секунду, будто в ответ на её вопросы, раздался тревожный звон: оглушающий, вырывающий судорожный вздох и вынуждающий её замереть на месте. Этот звон эхом отдавался в ушах, достигая сердца. Вот и всё. Он здесь. Осталось совсем чуть-чуть, совсем скоро она увидит реку Стикс в его серых, бездушных глазах и отправится в иной мир. Осталось чуть-чуть.       Кэролайн приложила ладони к ушам, отчаянно всхлипывая, стараясь заглушить громкие крики, разрывающий душу плач, устрашающий звон мечей и безжалостные приказы, совсем не слыша голос Стефана. Она старалась отгородиться от запаха гари, ощущая, как Троя горит, как она пылает, зная, что это он приказал сжечь здесь все дотла. Это месть.       Стефан был слишком наивен, словно совсем глупый юнец, не понимающий до этого момента что натворил. Он обрек своё царство на гибель. Он обрёк их всех на гибель ради любви к одной женщине, которая никогда ему и не принадлежала по-настоящему, храня в себе тень своего мужа. Но всё же он смело схватил свой меч дрожащей рукой, ринувшись к двери в их покои, готовясь сражаться за неё. За ту, чьи губы оказались слаще всего на свете.       Тяжелые шаги становились всё громче, крики отчаяннее, а чувство ужаса всё сильнее. Хотелось закрыть глаза, не хотелось находиться здесь. Не хотелось слышать, как выламывают дверь и как его голос грозно отдаёт приказ своим воинам уйти и оставить их наедине.       Вот только напрасны надежды и глупая вера в Богов. Пусть и один на один, вроде бы на равных условиях, но шансы оказались совсем не равны. Стефан уже был обречён, ещё в ту самую секунду, когда поцеловал её в первый раз. Он уже тогда горел в огне погребальных костров. Кэролайн это знала, но всё равно громко вскрикнула, когда меч пронзил его живот, пока Клаус с ненавистью смотрел в глаза того, кто посмел посягнуть на то, что принадлежит ему по праву.       Никлаус посмотрел и ей в глаза, с жадностью вглядываясь в эмоции, мелькающие на её лице, небрежно откидывая от себя Стефана, который грузно упал на пол. Он жадно хватал воздух ртом, стараясь зажать кровоточащую рану, задыхаясь от боли и переводя взгляд на Кэролайн, которая на негнущихся ногах всё приближалась к нему, боясь взглянуть; боясь посмотреть на то, как Клаус склонился над его телом, доставая кинжал, прекрасно зная, что последует за этим. Она знала, насколько жесток её муж.       Его вид вынудил вздрогнуть, пошатнуться и едва не упасть, запутавшись в подоле лёгкого белоснежного платья, что струилось по её телу, словно вода. Весь он был в крови, источал ярость каждой клеточкой своего тела, шумно втягивая воздух, пропитанный удушливым запахом смерти, которая являлась для него отрадой, его соратницей. Его ноздри раздувались, выдавая его едва контролируемый гнев, а грудная клетка часто вздымалась, пока он с упоением смотрел на её страх, её загнанность и обречённость, поселившуюся в голубых глазах.       — Кэролайн, — протянул её имя он, усмехаясь и надвигаясь на неё грозной тенью, всё ближе оттесняя к стене и крепче сжимая пальцами окровавленный орган в своей ладони.       Она дрожала от дикого страха, смотря на него так испуганно, вовсе не ощущая тех слез, что скатывались по щекам. Боялась посмотреть на сердце, которое он кинул к её ногам, боялась взглянуть на обезображенное тело Стефана, лишённое глаз, что посмели смотреть на её обнажённое тело.       Пальцы Клауса мягко коснулись её лица, стирая слезы и пачкая белоснежную кожу его кровью и кровью убитых им людей, в смерти которых она была повинна. А затем вдруг грубо схватил её за волосы и притянул к себе, по обыкновению властно.       Глаза в глаза, до болезненного стона сжимая хрупкое тело.       Она всё ждала его криков. Всё ждала, когда же он пронзит её острием своего верного меча, когда вырежет и её сердце из груди. Всё ждала, а он просто молчал… молчал и внимательно изучал её хмурым взглядом серых глаз, всё так же напряженно сжимая челюсть. А затем резко вжал в стену, вынуждая покорно опустить голову, упершись пальчиками в доспехи, отливающие золотом, покрытые кровью убитых. Их было много, она это знает. Слишком много для обычного человека.       Клаус смотрел на неё ещё несколько секунд, ведя самую сложную войну и борясь со своим собственным сердцем, а затем подался к ней ближе, сминая женские губы жёстким поцелуем, скользя языком внутрь её рта и притягивая к себе ещё ближе за бедра, сжимая их пальцами.       Желал оставить свои следы на её теле, желал заклеймить её. Желал так отчаянно и сильно, что это пугало его самого. Кэролайн сдалась слишком быстро, подчиняясь ему, прикрывая глаза и безропотно принимая его ласки, позволяя ему повалить себя на высокую кровать и придавить своим крепким телом. Вовсе не ощущала боль, лишь то самое чувство обречённости. Невидимые цепи всё ещё сковывали её, на этот раз потуже затягиваясь вокруг израненного и кровоточащего сердца.       Оторвавшись от её губ, Клаус на удивление мягко коснулся светлых волос лишь кончиками пальцев, вдыхая её запах, на миг прикрывая глаза и ощущая, как буря в нём утихает. Она снова с ним.       — Ты моя, Кэролайн, — твёрдо произнёс он, вынуждая смотреть на него, не позволяя ей отвести взгляд голубых глаз, что оказались наполнены слезами. — Сколько людей должно погибнуть, чтобы ты с этим смирилась? Ты слышишь их крики? Слышишь? Это всё ты. Ты посмела вырвать сердце из моей груди, ты посмела причинить мне боль. И ты заплатишь за это, не сомневайся. Тебя ждёт во сто крат больше страданий, чем перенес я вдали от тебя.       Голубые глаза смотрели на него непонимающе, со страхом, с ненавистью и презрением, ненавидя его за эту жестокость. Столько жертв, столько смертей и крови. Она совсем не осознавала, какую власть имеет над ним. Совсем не понимала, что в руках её весь мир, как и его сердце. Ведь она когда-то его любила, когда-то мирилась с тем, каков он. Принимала таким, какой он есть, купаясь в редких лучах его взаимности.       Так что же стало с ними сейчас? Что с ней стало? Почему раньше это её не пугало? Почему она отвернулась от своих чувств? Почему предпочитала любить его за что-то, а не вопреки всему?       — Я люблю тебя, — мягко прошептала она, неуверенно касаясь его щеки, стараясь вспомнить те чувства, что прежде согревали её сердце, хотя бы их жалкий отголосок, но осталась лишь пугающая тишина и безмерная пустота.       — Не нужно врать. Эти губы не умеют источать ложь, Кэролайн, — Клаус грустно усмехнулся, проведя пальцами по её устам, прежде чем вновь коснуться их поцелуем, на этот раз мягким и лёгким, словно дуновение ветра, уже совсем не обращая внимания на полыхающий город, кажется, и вовсе позабыв о нём.       — Любила, — одними губами произнесла она, сникая под его проницательным взглядом, который проникал внутрь, видя её всю, без шелухи, до глубины души, не упуская из вида каждый её уголок.       — Теперь правда, — расплывшись в до дрожи пугающей улыбке, он вновь приник к её губам, отнюдь не нежно, а грубо и подавляюще, ещё жёстче, чем прежде, наказывая за совершенное.       Разрывая тонкую ткань платья, вынуждая её отбиваться, ровно до того момента, пока он вновь не уничтожил эти жалкие крупицы непокорности, которыми наполнил её сердце Стефан. Клаус поклялся, что сотрёт из её памяти его образ, вытравит все те чувства, что были лишь попыткой спастись. Не более. Просто ухватилась за ту тонкую соломинку, что ненадолго позволила ей вдохнуть чистый воздух.       Кэролайн ненавидела себя за эту слабость; ненавидела его за то, что имеет над ней власть и за то, что его руки, хоть и покрытые кровью, дарят ей наслаждение, всё еще вынуждая её сердце отзываться на каждое произнесенное им «моя».       Она никогда не задумывалась, есть ли цена у любви, а если и есть, то какова она? Как Боги могли это допустить? Или, быть может, это всё их проделки? Быть может, это — коварство жестокой Афродиты или насмешка Мойр, что плетут нити судьбы?       Могла ли она подумать, что его страсть к ней погубит столько невинных жизней? Тысячи погибших и всё лишь ради того, чтобы вернуть её в свои объятия.       Она считает, что это непомерно высокая цена, в то время как он… он знает, что это ничтожная малость.       Умирать ей вовсе не страшно. Страшно слышать совсем тихий шёпот. Такой мягкий, но заставляющий её дрожать от ужаса. А он всё шепчет и шепчет, повторяя всего одну фразу, скользя губами по её шее:       — До своего последнего вздоха… я буду любить тебя.