The world of Fantasies

She’s a saint with the lips of a sinner She’s an angel with a devilish kiss.

      Шёпот совсем тихий, он отражается от величественных стен дворца едва различимым эхом, не давая разобрать сказанных слов. Голос такой нежный, как и её совсем невесомые прикосновения к жесткой щетине, что покрывала мужские щёки. Эта колкость её веселит, вынуждая губы растянуть в широкой и такой светлой, совсем невинной улыбке, играющей ярким контрастом на фоне её порочного взгляда голубых глазах.       Кэролайн тихо смеётся, откидывая голову назад, будто нарочно привлекая его внимание к глубокому вырезу светлого платья, так некстати и так не к месту, заставляя ощутить постыдный прилив возбуждения. Она совсем не обращает внимания на его приказ вести себя тише, на его отчаянную мольбу не появляться здесь, не ставить его в неловкое положение, так боясь поставить под сомнение власть своего отца.       Но ей всё равно. Чистый и заливистый смех, сравнимый разве что с тихим перезвоном колокольчиков или умелой игре на скрипке, берущей самые чистые ноты, вынуждает его сдаться, позволить ей зайти на его половину исповедальни, встать прям напротив, медленно потянув за шнуровку на платье. Томительно медленно ослабляя прочно затянутые узлы. Клаус шумно выдыхает, смотря на порочного ангела, на то как она умело распаляет в нём желание, соблазняя лёгким запахом жасмина, с примесью терпкого вина, привкус которого хранят её сладкие уста.       Кэролайн улыбается, смотря на его напряжённо сжатые в тонкую полоску губы, скользит взглядом по его лицу — такому мужественному, что ему в пору быть военным, а вовсе не кардиналом, носящим красные одежды, скрывающие восхитительные мускулы, по которым так хочется пройтись ладонями и губами, ощутив его запретный мужской вкус.       Ей нравится желание в его глазах. Ей нравится то, что она заставляет их гореть пороком: таинственным и безграничным, таким темным и насыщенным, разделяя это безумство вожделения. Оно острое и сильное, вынуждающее их окунаться в него с головой раз за разом, с каким-то ненормальным удовольствием отдаваться греху прямо здесь, прямо в стенах обители Папы Римского, где их может застать и услышать кто угодно. Всего лишь тонкое дерево, да тканевая шторка отделяет их от главной залы, давая хоть какую-то иллюзию уединения. А, быть может, это просто их отговорки перед Всевышним.       — Как ты хочешь меня взять? — тихо шепчет Кэролайн, обнажая грудь, давая ему скользить потемневшим взглядом серых глаз по напряжённым соскам, так жаждущим прикосновения его рук, его пухлых губ и проворного языка, умеющего доставлять неописуемое наслаждение, давая ей тот самый отголосок пресловутого рая, о котором так любят твердить в этих стенах.       Клаус тяжело дышит, с жадностью облизывая губы, и притягивает её к себе за бёдра, устремляя свой взор вверх. Он смотрит в её глаза, прежде чем вновь поддаться искушению в её лице и коснуться молочной кожи губами, скользя ими по ключице и томительно медленно приближаясь к груди. Кэролайн стонет совсем тихо, обнимая его за шею, притягивает его голову ближе, зарываясь пальцами в русые волосы, чуть оттягивая их.       Руками он скользит по нежной ткани платья, задирая её вверх, безжалостно комкая и обнажая стройные ноги, задыхаясь от того чувства, что вызывает в нём она. Вся она. Такая желанная, но недоступная; такая невинная и в то же время порочная, умело искушающая его, словно дьявол.       Кэролайн подается к нему чуть ближе, садясь сверху, трётся центром своего желания об его возбуждённый до предела член, покрывая поцелуями его шею. Сильнее цепляется за плечи, желая ощутить его прикосновения там, где положено касаться лишь мужу.       — Зачем ты пришла? — отчаянно борясь с искушением взять её прямо здесь, он тихо шепчет с болезненными нотками в голосе, пока ладонями поднимается всё выше и выше, оставляя горячие следы на нежной коже её бёдер.       — Отец хочет выдать меня замуж за правителя Неаполя, — тихо отвечает она, смотря в его глаза и разделяя с ним этот момент, видя бурю эмоций, что сменяет одна другую, тонко разглядывая и ревность, что всё же преобладает над всем этим буйством, — Я стану королевой.       — Ты этого хочешь? — грубее сдавливая пальцами бёдра, вырывая из неё тихий стон, рычит Клаус, оттягивая зубами её нижнюю губу, а затем начинает вдруг покрывать мягкими поцелуями её шею, терпеливо ожидая ответа.       — Нет, — наконец произносит она, слыша его едва слышный облегчённый вздох, чувствуя, как напряжение постепенно уходит из его тела, а хватка на бёдрах становится чуть слабее, — Старый король мне не по нраву, — Кэролайн льнёт к нему всем телом, сгорая от дикого желания ощутить его внутри себя, изгибаясь от прикосновений его пальцев к низу её живота сквозь тонкую ткань платья, отбирающего у неё возможность ощутить их жар.       А он всё дразнит, всё скользит ладонями по её рукам, ногам, прижимаясь губами к шее. Оставляет совсем лёгкий и невесомый поцелуй на её губах, лишь подбрасывая поленья в то пламя, которое полыхает внутри неё.       — Тебе больше нравится быть здесь? — хрипло произносит он, оттягивая её голову за светлые локоны назад, покусывая зубами кожу на шее и шумно втягивая носом аромат её кожи. — Не так ли, кузина? Тебе нравится быть на мне, я знаю.       — Д-да, — стон утопает в его поцелуе: резком, грубом и таком страстном, что вызывает в её теле волну удовольствия.       Обхватив губами её сосок, Клаус жадно втягивает его в рот, покусывая чувствительную плоть, слыша её тихие стоны, вынуждая выгибаться в его руках, зарываясь вновь пальцами в его волосы, и стонать, стонать… вновь и вновь. Так сладко и откровенно, так неправильно и удивительно прекрасно.       — Святой отец, — порочно стонет она, беря его ладонь в свою руку, смотря на него так властно, так жадно и так умоляюще покорно, заставляя его толкнуться бедрами в центр её желания и начать проклинать ткань, что разделяет их и не даёт ему почувствовать её полностью, не позволяет ему наполнить её одним резким толчком, чтобы ощутить, как тугие мышцы плотно обхватят его плоть.       — Кэролайн, не здесь, — всё же произносит он, откидывая голову на стенку исповедальни с тихим стуком, старательно приводя дыхание в норму, не желая становиться причиной очередного скандала, что опорочит их семью; ему и так хватало того, что его отца, Папу Римского, обвиняют в подкупе и двойном убийстве.       — Клаус, — она скользит губами по его шее, сладко шепча на ухо его имя, проводя его ладонью по своей груди, — Хочу быть с тобой, хочу ощущать лишь твои касания здесь, — довольная улыбка озаряет её губы, стоит ему только сжать полушарие её груди, понимая, что он вновь уступил, вновь прогнулся под этим желанием, которое, словно огненная лава, растекалось по венам.       Она ведёт его ладонь всё ниже, чуть приподнимаясь и позволяя ему коснуться складок её плоти, давая ощутить жар, давая почувствовать влагу. Сводит этим попросту его с ума и рушит умело последние барьеры, которые сдерживали его.       Клаус, рывком притягивая её к себе, сминает мягкие губы в жёстком поцелуе, скользя пальцами по её клитору, потирая его, чуть сжимая и заставляя её сладко простонать. Он упивается этим ощущением власти над её телом и её желанием. Давая ему полный контроль, она становится податливой, позволяет ему абсолютно всё, ведь уже готова окунуться в океан порочности, что плескался в его глазах. Тонкие грани давно стёрты, от них больше не осталось и следа. Даже малейшего намёка.       — Ты никуда не уедешь, — грубо произносит он, скользя пальцами к её входу, вынуждая нетерпеливо подаваться бёдрами навстречу его движениям, так отчаянно нуждаясь в том, чтобы ощутить его в себе. — Я не позволю, — рычит Клаус, резко введя в неё два пальца и в то же мгновение заглушая громкий стон очередным поцелуем, что словно ставит на ней клеймо и показывает ей, что она принадлежит лишь ему, своему кузену, и больше никому. — Я бы с радостью поменял эту рясу на клинок меча и ринулся бы в бой, проливая кровь во имя священного Рима, — Клаус зарывается лицом в изгиб её шеи, покусывая нежную кожу, и оставляет на ней свои метки, свободной ладонью крепче сжимая её бедро, желая оставить на светлой коже лиловые синяки.       Его движения пальцами становятся всё резче и быстрее, вынуждая девушку задрожать в его руках и ещё крепче прижаться к нему, смотря в его глаза. Так борется с искушением их закрыть и громко простонать, чтобы все услышали, чтобы все поняли, чем они тут занимаются, и чтобы все знали, какое наслаждение ей дарит кардинал.       — Боже, — шумно выдыхает Кэролайн, дрожа всем телом, плотно сжимая губы в тонкую линию, ощущая уже ту грань, ощущая тот болезненный предел, отделяющий её от экстаза, от того блаженства, что он ей дарит.       Стоит только ему губами вновь скользнуть на её грудь, всё продолжая двигать пальцами внутри её тугого лона, и прикусить её левый сосок зубами, создавая смесь болезненного наслаждения и чистой эйфории, как Кэролайн тотчас же изгибается в его руках. Замирает и дрожит всем телом, будто в приступе лихорадки.       И он едва успевает заглушить её стон поцелуем; едва успевает разделить вкус её наслаждения, отдающим чем-то сладким на языке, таким пьянящим, таким вкусным. Это вкус запретности, вкус их греха и порока, что пьянит гораздо больше, чем самое крепкое вино.       Он ощущает её сбитое дыхание своими губами, смотрит на раскрасневшееся личико, на багровые следы от своих зубов на тонкой шее и на четкий отпечаток его ладони на её бедре, удовлетворённо улыбаясь и упиваясь той властью, что имеет над ней.       Клаус неожиданно слышит приближающиеся шаги, быстро поднимая её со своих колен, вновь ставя на всё ещё подрагивающие от напряжения ноги, и прикладывает указательный палац к губам, призывая к молчанию. В ответ Кэролайн лишь беспечно улыбается, совсем неспешно приводя себя в порядок. Вновь завязывает ленты на платье, скрывая от него свою грудь, но, увы, не в силах скрыть тугие бусины сосков, что теперь так ярко выделяются сквозь тонкий материал, будоража воображение. Равно как и не может скрыть следы его собственнической страсти, что отзываются в её сердце приятным теплом.       — А ты? — одними губами произносит блондинка, многозначительно переводя взгляд на его возбуждённый член и изгибая губы в хитрой улыбке.       — Жди в моей спальне, — тихо шепчет Клаус, всё ещё тяжело дыша и смотря на то, как она покидает кабинку, предусмотрительно оглядываясь по сторонам и оставляя его одного, чтобы он мог обдумать план убийства престарелого короля, вовсе не желая делить с кем-либо свою женщину.